Десант. Купол - Андрей Вершинин
— В полотенцах, Серафим, — сказал Шатров. — Урон считают в полотенцах. Немецкая мера. Одно полотенце равно одному полковнику.
— А сколько полотенец в генерале?
— Столько, сколько бань в штабе армии.
Кулешов подумал и сказал, что это не метрическая система, и Лёня, не снимая наушника, засмеялся так, что в наушнике затрещало.
Потом Лёня поймал музыку.
Какой-то оркестр, откуда-то, играл вальс, и в комнате стало тихо, и Шура, сидевшая у стены с Маней Лыковой, закрыла глаза. Катя Кошкина, рыжая, стояла у двери, прислонившись к косяку, и беззвучно шевелила губами, подпевая вальсу, слов которого не было.
Пыжов вынул Тимкины сухари и Жорину колбасу, подержал на коленях, убрал. Достал чистую тряпочку, завязал в неё медную пуговицу со звездой. Поднял на берегу у полыньи, рядом с брошенной шинелью Вадика. Положил в тот же карман.
Глава 19
— Красный, — сказал старик-стрелочник, держась обеими руками за рычаг. — Красный на выходном. Встанет как миленький. Машинист у них с Вязьмы, Ведерников, я его тридцать лет знаю, он на красный никогда не ездил, даже когда пьяный был.
Сорок седьмой километр. Будка, сарай, два пути, семафор, штабель шпал и берёзовая роща. Стрелочника звали Ефремом Кузьмичом.
За шестьдесят, служил с царских времён. Немцы его оставили: присланный путеец в первую же неделю перевёл курьерский в тупик. Старик рассказывал об этом с удовольствием.
В будке висели красный, зелёный и белый фонари. Ходики с гирькой-шишкой шли на сорок минут вперёд. Ефрем Кузьмич отказывался переводить их на немецкое время. Путеец две недели искал причину задержек.
— А охрана на разъезде?
— Охраны два человека. Спят в сарае. Днём ходят вдоль путей, ночью спят. — Старик подумал. — Ваши уж их, наверное, разбудили.
Стрижов снял охрану час назад. Отряд залёг по обе стороны путей. Эшелон ждали в третьем часу. Лопатин получил расписание от партизанских железнодорожников.
Эшелон формировали три дня, собирая людей с трёх станций, и все три дня по деревням вдоль линии выли бабы. Вагонов двадцать четыре, людей в них человек пятьсот, в основном девки и парни от шестнадцати до двадцати, угнанные по деревням Вяземского и Дорогобужского районов. В хвосте два вагона с мобилизованными железнодорожниками, которых немцы везли в Германию, на свои дороги. Охрана сорок человек, в двух классных вагонах в голове и в хвосте, и ещё платформа с пулемётом за паровозом.
Пятерых гридинских, по словам Лопатина, погрузили в эшелон на станции позавчера.
— А может, его под откос? — спросил Жаров ещё днём, когда Шатров объяснял план. Сделал он это с надеждой, по привычке. — Я аккуратно. Паровоз под откос, а вагоны встанут.
— Вагоны, Кирилл, не встанут. Вагоны пойдут за паровозом, как бусы за ниткой. В каждом вагоне по двадцать девок. Ты хочешь их всех собрать с насыпи по кусочкам?
Жаров подумал и сказал, что не хочет. Пыжов, сидевший рядом, спросил, как же тогда остановить поезд, если не под откос, и Шатров показал на семафор.
— Красным светом, старшина. Как в городе. Немцы, они на красный не ездят. Орднунг.
— А если поедет, товарищ лейтенант?
— Тогда Кулешов положит ему мину под колёса. Под паровоз. Паровоз встанет, вагоны останутся.
Кулешов, услышав, сказал, что попасть миной в колесо движущегося паровоза ночью — это задача со слишком многими неизвестными, и что он просит обеспечить ему хотя бы одно известное. Шатров обеспечил ему Ефрема Кузьмича.
Шатров лёг у семафора. Пахло креозотом и берёзовыми почками. Над головой пел соловей.
В горах слушал цикад, в городе — капли с разбитых крыш. Под соловья в засаде ещё не лежал. За пением не слышно шагов. Наконец птица стихла. С юга донёсся поезд.
* * *
Эшелон встал у семафора в два сорок, в точности как обещал Ефрем Кузьмич.
Паровоз подошёл медленно, шипя, с длинным свистком, требующим открыть путь, и остановился в двадцати метрах от семафора, окутанный паром. Из паровозной будки высунулся машинист, пожилой, в промасленной фуражке, и крикнул стрелочнику, чтоб открывал. Ефрем Кузьмич, стоявший у будки с фонарём, крикнул в ответ, что путь занят, что встречный, что ждать минут десять.
Машинист выругался, скрылся в будке. На пулемётной платформе завозились. Из переднего вагона вышли двое с фонарями. До будки дошли — дальше нет.
Жаров с тройкой забрался на паровоз с другой стороны. Ведерников и кочегар подняли руки. Сапёр приложил палец к губам.
Кулешов положил первую мину на платформу с пулемётом. Попал он не в саму платформу, а в мешки на её краю, и пулемётчики, выброшенные взрывом, покатились по насыпи. Стрижов с пятёркой ударил по переднему классному вагону из рощи, в окна, и в вагоне погас свет. Пыжов с другой пятёркой бежал к хвосту, ко второму классному.
И вот тут началось то, чего Шатров боялся больше всего.
С задней площадки ударил пулемёт — вдоль товарных вагонов. За досками закричали. Шатров прижал голову к насыпи. Стрелять в ответ нельзя: рядом люди.
— Серафим! Хвостовой вагон! Площадка!
— Не могу, товарищ лейтенант! — Кулешов, стоявший у миномёта в двадцати шагах, развёл руками. — Рядом товарный! В двух метрах! Осколки пойдут в товарный!
На площадке мигали вспышки. Между очередями — три, четыре секунды. В паузах крик стихал, затем начинался снова.
— Жаров! — крикнул Шатров в сторону паровоза. — Кирилл! Двигай паровоз! Назад! На метр!
Жаров обернулся к машинисту, передал приказ. Ведерников кивнул. Паровоз толкнул состав назад. Загрохотали сцепки, в вагонах попадали люди. Пулемётчик вывалился с задней площадки на насыпь вместе с оружием. Пыжов успел раньше, чем он поднялся.
Бой кончился через десять минут. Из переднего классного вагона немцы выходили с поднятыми руками, их было девятнадцать. Из заднего не выходил никто.
Вагоны открывали ломами: замки на дверях были висячие, амбарные, и ключи от них остались где-то у начальника конвоя, которого никто не мог найти. Открывали по одному, от головы к хвосту, и из каждого вагона на насыпь, в темноту, в свет фонарей, высыпали люди. Девки в платках, в тулупах, в ватниках, парни в кепках, мальчишки, почти дети.
Люди прыгали на насыпь. Кто плакал, кто смеялся. Один парень сел на рельсы и больше не