Держать - Lanfir

Оставалось узнать, во сколько.

И вот этого он не смог.

Он бился ещё три дня и наконец признал: сказать во сколько нечем. У него было только «больше», «меньше» и «столько же», и из этих трёх слов «во сколько раз» не достаётся никаким способом. Он мог сказать, что шаг везде один. Какой он — не мог.

Тогда он угадал.

Он взял самое малое, какое бывает: вдвое.

Он проверил, подходит ли это к тому, что видит.

Подходило.

Он проверил, подходило бы и втрое.

Втрое тоже подходило. И вчетверо подходило, и всё вообще подходило, потому что проверять было нечем.

Он сидел с этим на осыпи до темноты и понимал, что взял двойку не потому, что она верная, а потому, что она простая и с ней лестница считается, а без неё нет.

Он сказал себе, что потом проверит.

Он этого не проверил ни в тот год, ни в следующий.

Числа пришли к нему в ту осень, и пришли не подарком.

Он не увидел цифр и никто ему их не назвал. Он сам их поставил, потому что стало куда ставить: раз ступени вдвое, значит их можно нумеровать, и он занумеровал — камень первый, дальше второй, третий, — и стал говорить про себя «этот на шестом», «это между четвёртым и пятым».

С этого дня он думал про густоту числами и уже не мог иначе.

И в первый же вечер он споткнулся.

Он перебирал в уме, что у него на лестнице стоит, от самого низа, — просто чтоб уложить.

Камень. Мёртвое. Живое. Мышь. Заяц. Старик вечером. Старик утром.

Семь.

Он сидел довольно долго, прежде чем достал из головы то, что лежало там с прошлого лета без дела.

Красное. Оранжевое. Жёлтое. Зелёное. Голубое. Синее. Фиолетовое.

Семь.

Тут ему следовало остановиться, и остановиться намертво.

Он три дня назад сосчитал, что ступеней в лестнице около дюжины, а вещей у него на них семь, и записал это, и был этим доволен. Между листом и мышью у него лежало три пустых ступени. Между стариком вечером и стариком поутру не меньше двух.

Семь вещей на дюжине ступеней — это не семь ступеней. Это семь вещей.

Он это знал. Он это сам вымерил, своими руками, и запись в голове лежала свежая, четырёхдневная.

Он посмотрел на два ряда по семь — и не вспомнил про неё.

Он раскладывал их всю ночь, и ночь эта была лучшая за четыре года.

Красное — то, что едят. Мясо, трава, зерно. Он посмотрел на свой низ и решил, что камень туда и годится: камень не едят, но камень мёртвый и тяжёлый, а красное самое тяжёлое, и стало быть внизу.

Тут он на секунду запнулся, потому что старик прошлым летом сказал прямо: красное едят. А камня не ест никто.

Он подержал это мгновение и отодвинул.

Дальше пошло легче. Мёртвое — это оранжевое, то, что пьют: отвар делают из мёртвого корня, стало быть сходится. Живое — жёлтое.

Зелёное, про которое старик сказал только, что оно из тебя выходит, встало на мышь, и тут Мин запнулся второй раз и снова отодвинул, потому что мышь ничего из себя не выпускала.

Он отметил обе заминки как «после разберусь» и пошёл выше.

Голубое встало на зайца, синее на старика вечером, фиолетовое на старика утром.

Тут запинаться было уже не на чем: старик и был мастер, а выше мастера старик никого не видал.

И вот тут всё стало на место, и стало страшно.

Потому что семь у старика были про людей и про вещи разом, и в этом старик путался, и вся деревня путалась, и Мин весь прошлый год не мог понять почему. А теперь понял: лестница-то одна. Одна и та же, снизу доверху. Просто внизу по ней меряют, что человек съел, а наверху — на чём он стоит, и это одна и та же лестница, и потому слова совпали.

Он вспомнил, как месяц назад решил, что человек по лестнице ходит.

И сложил: значит, «стоит на синем» — это не звание. Это про то, до какой ступени человек дотягивается и держится.

Тут ему следовало запнуться в третий раз, потому что он только что поставил старика сразу на две ступени, а ступени в его лестнице были для вещей, и он же сам две недели назад вывел, что человек на лестнице не стоит.

Он не запнулся.

Он проверил на себе и не смог, потому что себя по-прежнему не видел.

Мин посидел с этим до света.

Потом лёг и заснул, и снилась ему всякая ерунда, а к утру он проснулся с тем странным и опасным чувством, которого у него не было со дня на ручье:

что он теперь понимает, как всё устроено.

К тринадцати годам у него стояло сорок четыре силка.

Число это он держал нарочно и выше не поднимал, хотя мог. Он посчитал однажды, сколько времени уходит на обход, и вышло, что на сорока четырёх обход укладывается в утро, а на шестидесяти уже нет: приходится либо бежать, либо не доходить до дальних, а недоходить нельзя — там сидит лиса.

Он поделил их на четыре круга и ходил кругами по очереди, и каждый круг проверял через день.

Колышков в лесу у него стояло шестьдесят один. На каждом два ряда зарубок — сверху постановки, снизу добыча, — и он обновлял их с осени по осень, срезая старое ножом и начиная заново.

Он знал по этим колышкам такие вещи, каких про здешний лес не знал никто.

Он знал, что верхняя тропа даёт вдвое против нижней всю весну и вчетверо меньше с середины июля, потому что в июле там пересыхает и заяц уходит к воде. Он знал, что после снега первые два дня брать нечего — заяц не ходит, — а на третий берётся втрое против обычного. Он знал, что если поставить два силка ближе десяти шагов, второй почти не берёт, а если дальше двадцати, то работают оба.

Всё это он получил не догадками. Он получил это тем, что четыре года ставил, обходил и резал зарубки, и не пропустил ни одной недели, включая ту, когда болел.