Десант. Купол - Андрей Вершинин
В больнице восемьдесят раненых, сорок лежачих. Даже день задержки пригодится на эвакуацию. Впереди Кулешов споткнулся и выругался по-латыни.
* * *
Рампу немцы освещали прожекторами. Это Шатров увидел первым с насыпи, когда Стрижов вывел его туда посмотреть в первом часу ночи.
Два прожектора освещали рампу с концов. Танки по одному съезжали с платформ. Гусеницы лязгали по камню. Солдаты бежали с фонарями, офицер махал руками.
Средние, с длинными стволами. Для «Ганновера». На соседнем пути шесть цистерн. От одной протянули шланг, заправляли прямо у рампы.
— Тридцать два, — сказал Стрижов шёпотом. — Я считал. Двенадцать уже сняли, стоят за рампой, в поле. Двадцать ещё на платформах. Вторые сутки снимают, по ночам.
— Лёня. Связь есть?
Лёня, лежавший рядом с телефоном, покрутил ручку, прижал трубку к уху и поднял палец. Власов, лежавший за ним, протянул руку, взял у Лёни трубку и сказал в неё, негромко, одно слово: «Готов». В трубке ответили, и Власов передал Шатрову: Кулешов готов.
Жаров предложил бы заряды под рампу. Тола не было. В лесу ждал Кулешов с сорока девятью минами.
— Первую, — сказал он. — По рампе, по центру.
Власов передал, и прошло секунд двадцать, прежде чем со стороны леса донёсся глухой хлопок, едва слышный, и через долгие секунды на поле перед рампой, метрах в ста от неё, вспух разрыв. Недолёт, и на рампе никто не обратил внимания. В рёве моторов и лязге гусениц одиночный разрыв в поле был слышен не больше, чем хлопок двери.
— Недолёт сто. Правее двадцать.
Вторая мина легла за рампой, между путями, у цистерн. Перелёт, и на рампе закричали, а прожектор повернулся, пошарил по полю, по насыпи, и Шатров вжался в землю, и луч прошёл над ним, не останавливаясь.
— Перелёт пятьдесят. Вилка. Серафим, делим пополам.
Третья мина упала прямо на рампу, между двумя танками, и один из солдат с фонарём, бежавший рядом, исчез.
Через десять секунд разорвалась четвёртая. За ней пятая, шестая. Люди разбежались. Танк на сходнях встал поперёк, перекосился. Остальные остановились за ним.
Седьмая и восьмая легли у цистерн. Девятая пробила одну. Из пробоины ударила жидкость, вспыхнула. Горящий бензин пошёл под платформы. Через минуту огонь добрался до рампы. Ближний прожектор лопнул, дальний погас.
— Цистерны, — сказал Шатров в трубку, и голос у него почему-то сел. — Серафим, ещё по цистернам.
А потом в трубке замолчали. Власов крутил ручку, кричал в трубку «лес, лес», потом повернулся к Шатрову с белым лицом.
— Провод, товарищ лейтенант. Перебило.
Из-за депо били миномёты по опушке. Провод могло перебить там. Кулешов больше не слышал наблюдателя.
— Я пойду, — сказал Лёня. Сказал чисто, без единой запинки, и Шатров, который привык к его заиканию, не сразу понял, что это сказал Лёня. — Я знаю, г-где он идёт. Я его сам к-клал.
— Я с ним, — сказал Власов.
Лёня и Власов ушли по проводу. Над лесом рвались мины. Оттуда продолжал хлопать наш миномёт.
Тринадцатая попала во вторую цистерну. Шестнадцатая — в третью. Кулешов работал по последним поправкам.
Через двадцать минут Власов привёл Лёню. Щека разорвана, гимнастёрка в крови, но улыбается. Провод срастили в двух местах. В трубке спросили:
— Куда дальше?
Дальше было уже некуда. Рампа горела, горели цистерны, все шесть, горели платформы с танками, которые не успели снять, и в огне с глухим треском рвались танковые снаряды в боеукладках. Танки, снятые раньше и стоявшие в поле, немцы отгоняли от огня, куда попало, в темноту, и один из них, отъезжая, сполз в кювет и там застрял. Шатров насчитал пожаров одиннадцать.
— Всё, — сказал он в трубку. — Серафим, снимайся. Уходим.
— Товарищ лейтенант, — сказал Стрижов, лёжа рядом и глядя на пожар. — А ведь это он один. Кулешов. Один, из леса, не видя. Одиннадцать пожаров.
— Не один, Стрижов. С Лёней и с Власовым.
— Ну, это да. — Стрижов помолчал, потом добавил неожиданно серьёзно: — А я его всё Профессором дразнил. Думал, очкарик.
— Он и есть очкарик. Одно другому не мешает.
* * *
Поминки по Жарову были через три дня, в Дорогобуже, и Пыжов на этот раз встал за столом сам, не дожидаясь, пока разговор станет громче.
Пыжов поставил на стол жаровскую колбасу. Из мешка достал вторую, помятую. Поставил рядом.
— Жорина, — сказал Пыжов, тронув мятую. — И Кирилла.
Жаров называл ливерную «паштетом для бедных». После гибели Жоры ел, когда давали, молча. Пыжов убрал обе банки к Тимкиным сухарям и пуговице Вадика.
Кулешов поднял кружку.
— Двести килограммов минимум. А Кирилл обошёлся ста двадцатью пятью. Если бы учился, мог бы мосты строить. Он знал, что в них держит.
Выпили за Жарова. Лёня, у которого вся левая сторона лица была замотана бинтом, пить не мог и держал кружку у здоровой щеки. Шура сидела рядом с ним и время от времени поправляла ему бинт, и Лёня терпел, и не заикался, потому что молчал. Стрижов вспомнил, как Жаров на Масленицу изображал медведя и рычал так, что Бэтээр шарахнулся, и все опять засмеялись, и Пыжов сказал, что Бэтээр его с тех пор побаивался и обходил стороной, и что на Угре, когда Жарова на него положили, Бэтээр стоял смирно, как никогда, будто наконец понял, что Жаров не медведь.
А на следующий день Кулешов попал в засаду, из которой не мог выбраться до вечера.
Засаду устроили девки. Санитарки из эшелона, человек пятнадцать, во главе с Тоней Рыбаковой и Маней Лыковой, которые пришли в комендатуру за бинтами и нашли там Кулешова за столом, над таблицами.
Девчонки обступили стол. Потребовали объяснить, как попал в невидимую цистерну. Кулешов покраснел, протёр очки. Начал с Ньютона и сопротивления воздуха.
Нарисовал на бумаге параболу, и девки слушали, открыв рты. Маня Лыкова спросила, зачем мине летать по кривой, если можно по прямой, и Кулешов ответил, что по прямой летает только свет, и то не всегда, если верить Эйнштейну. Маня спросила, кто такой Эйнштейн. Кулешов сказал, что немец, но хороший, и девки засмеялись. Тоня Рыбакова, стоявшая у окна, спросила, сможет ли он попасть из миномёта в окно комендатуры отсюда,