Князь Андер Арес 13 - Тимофей Грехов

— Опять? — спросил я.

— Опять, — ответила она. — Каждый раз. Пока не перестанешь подставлять шею.

Она толкала меня в грудь, пока кровать не ударила под колени, и оказалась сверху раньше, чем я успел сесть. Мои запястья она прижала к перине и наклонилась так низко, что белые волосы накрыли нас обоих.

Вырваться я мог в любую секунду, и она это знала. Она давила, я поддавался. Тогда она давила сильнее и искала, где край. Чешуя мелькнула у неё на плечах и ушла обратно под кожу. Зубы снова нашли моё плечо.

А потом я перестал поддаваться.

Я перевернул её на спину… она зашипела, и глаза у неё вспыхнули так, что на потолке заплясали оранжевые пятна. Она дёрнулась, проверяя хватку, и затихла.

— Вот так, — выдохнула она. — Вот теперь правильно.

Я наклонился к её уху.

Она царапалась, кусалась, смеялась мне в шею, когда я отвечал, и шептала на драконьем (я постесняюсь здесь такое описывать). Она боролась за каждую секунду и проигрывала с таким наслаждением, что я перестал понимать, кто из нас здесь победил.

Когда она наконец затихла, за окном уже начало светлеть.

Нанали лежала поперёк меня и дышала мне в плечо.

— Слабенько она тебя закатала, — пробормотала Нанали.

— Не говори ей.

— Ты же меня знаешь… — зевнув произнесла Нанали. — Обязательно скажу, за завтраком, чтобы знала своё место.

Я покачал головой. И пока Сая ещё не поднялась, я закрыл глаза, и под утро мне всё-таки удалось уснуть.

Ближе к утру Соня пробралась в спальню и легла с другой стороны кровати. И тут же уснула. За окном уже было светло.

Вскоре я высвободился, и обе даже не пошевелились. Чего-чего, а выспаться после такой ночи им полагалось.

Надел рубаху и встал перед зеркалом. Нос я сделал шире и чуть свернул набок, как после драки в юности, волосы укоротил и добавил в них рыжины. Из зеркала на меня смотрел парень лет двадцати пяти, из тех, что приходят в город из деревень наниматься в стражу.

Искру я скрыл под пологом и оставил энергии на показ ровно столько, сколько бывает у «E»-ранга.

— Красавчик, — сонно сказала Соня из-под одеяла.

Она лежала, подперев щёку ладонью, и разглядывала меня сверху донизу.

— Спи.

— Ты только, — она зевнула, — на обратном пути своё лицо надень. С этим я к тебе не лягу.

Нанали, не открывая глаз, фыркнула в подушку.

Из замка я вышел под чарами невидимости, а в переулке у рынка снял их и влился в толпу.

Народ стекался к площади со всех улиц. Шли семьями, молча, и чем ближе к площади, тем плотнее становилась толпа.

Площадь была оцеплена гвардией.

Статуя принца Горха стояла посередине. Напротив, через всю площадь, поднимались ступени храма Арес. На ступенях стояли писари за столами, рядом гвардейцы, а между столами, на треноге, висел мешок из плотной кожи. Вокруг него гвардия держала расстояние шагов в десять.

Мужчин от шестнадцати до сорока гвардия пропускала внутрь оцепления. Остальных оставляли снаружи. Женщины держали мужей за рукава до последнего, и гвардейцам приходилось разжимать им пальцы.

Внутри оцепления нас набралось около пяти тысяч, может, больше. Я встал в середине, среди таких же парней в серых рубахах.

Разговоров почти не было. Я слушал мысли по краю, и мысли были одни и те же: «Только не чёрный. Только не мне».

Потом на ступенях появился Сэм.

Он вышел из храма в полном доспехе, с секирой за спиной, и остановился на верхней ступени. Мишель встал на шаг позади и правее. Сэм поднял руку, и гвардеец у стола тронул артефакт усиления голоса.

Толпа затихла.

— Виндарцы, — сказал Сэм.

Говорил он так, как говорил с гвардией на стене перед вылазкой.

— Врать я вам не стану, и красивых слов тоже не ждите. Вы знаете, зачем мы здесь. И вы знаете, что отменить это я не могу. Если бы мог, вы бы сейчас сидели по домам.

Он помолчал.

— Скоро прилетит Карус, и из Виндара на Измаль уйдут корабли. Там тысяча мужчин сядет на железные корабли фриранцев. Они называют это службой. И вроде обещают солдат учить, кормить и лечить. Дай Арес, чтобы так было… — он сделал паузу, продолжил. — Полгода назад я стоял на берегу Измаля и смотрел, как мои дочери поднимаются по трапу. Как никто другой я понимаю и разделяю вашу боль.

По толпе прошёл шорох. Сэм опустил руку на перила.

— Теперь о том, что я могу. Семьи тех, кто уйдёт, род берёт под свою руку. Подати с них снимаются до возвращения мужчин. Если кто-то вздумает обидеть жену или мать ушедшего, этот человек будет держать ответ передо мной лично. Я глава рода, и я сказал.

Площадь слушала.

— И ещё одно. Каждое имя будет записано, и род будет знать, кого забрали и куда. И когда появится возможность вернуть вас домой, род Арес её не упустит. Вот это я вам обещаю, и за это слово я отвечаю своей головой.

Он замолчал и оглядел площадь.

— А теперь главное, ради чего я вышел к вам до лотереи. Мешок не разбирает, кто чей сын и у кого дома дети. Поэтому прежде, чем его откроют, я спрошу. Есть ли среди вас те, кто готов пойти сам? Молодые, неженатые, кому нечего терять в городе. Каждый, кто выйдет сейчас, оставит дома чужого отца. Уговаривать никого не собираюсь. Кто решил, выходите.

И он отступил на шаг.

Площадь молчала.

Первым оказался не я. Из передних рядов вышел здоровенный детина с руками молотобойца, в кожаном фартуке. Жена догнала его у самой цепи, ударила кулаком в спину, потом ещё раз, а потом обхватила сзади и уткнулась лицом ему между лопаток. Он постоял, накрыл её руки ладонями, разжал их и прошёл десять шагов до мешка. Там повернулся к толпе и сложил руки на груди.

За ним потянулись остальные.

Стайкой вышли парни лет по восемнадцать, человек десять. Следом вышел седой мужик лет под сорок, один, не оглядываясь. Я поймал обрывок его мысли: дома его никто не ждал уже третий год. Последним вышел парнишка лет шестнадцати и думал только об одном: чтобы младшего брата не забрали.

Я вышел где-то посередине, не торопясь, и встал с краю.

Когда поток иссяк, писарь за столом пересчитал нас дважды. Сорок четыре. Сорок три, если не считать меня.

— Благодарю, — сказал Сэм, и голос его дрогнул на