Держать - Lanfir

Пахло от раны сладко.

Этот запах он знал: старик однажды дал ему понюхать и сказал одно слово — «поздно», — и тогда речь шла о старухе, которую привезли на четырнадцатый день, и она умерла.

Здесь запах был слабее. Мин определил его как «есть, но немного», и записал это у себя в голове, и на этом основании решил, что успевает.

Он наложил припарку на распаренном корне.

Дальше пошли часы, и часов было много.

Припарку он менял каждые два часа. Он считал время не по звёздам — было пасмурно, — а по свече и по тому, сколько прогорает, и на всякий случай сверялся с дровами в печи, потому что дрова у него шли ровно.

Между сменами он грел воду, толок, распаривал новую порцию и стирал старые тряпки, потому что чистых на двое суток не хватило бы, а грязными нельзя.

Он вставал ночью и не пропустил ни одной смены.

К утру он трижды выходил во двор и стоял в снегу без шапки, потому что в избе от жара и от запаха начинало плыть в голове, а плыть было нельзя.

Он поил его отваром — тем самым, который у них зимой шёл на двадцать дворов и который считался в Ключах лучшим на весь уезд, — и поил по всем правилам: тёплым, малыми глотками, шесть раз в сутки.

Он мерил полосы.

Он делал это так, как делал всё: провёл угольком чёрточку по коже там, где кончалась краснота, и подписал у себя в голове час. Потом ещё, через четыре часа. Потом ещё.

К утру полосы прошли за первую чёрточку на два пальца.

К полудню — ещё на палец.

Он сменил припарку и стал ждать.

К вечеру он понял, что не берёт.

Он понял это не по полосам, а по лицу: у Ланя оно стало сухое и злое, и глаза бегали, и он говорил не то. Жар держался ровный и высокий и не падал после отвара, хотя после отвара должен был.

Мин сел и стал разбирать.

Он разобрал всё, что мог, и не нашёл ошибки.

Настой был крепкий — он мерил. Корень был свежий, прошлогодний, из хорошего запаса. Отвар он делал сам и делал сотый раз. Сроки — по всем правилам, часы соблюдены, ни одной смены не пропущено.

Он проверил ещё раз, с начала, каждый шаг. Не нашёл.

Тогда он удвоил.

Он стал менять припарку каждый час и поить каждые два, и делал это до утра, и к утру Лань уже не понимал, где он, и звал мать.

Старик приехал к полудню.

Он вошёл, не снимая тулупа, посмотрел на парня, взял его руку, понюхал рану и сказал:

— Три дня.

— Восемь. Восемь от топора, три как пошло.

— Что давал?

Мин сказал. Он сказал всё: чем промывал, что клал, чем поил, сколько раз, в какие часы. Он говорил быстро и точно, ничего не пропуская, и старик слушал, кивая.

— Верно, — сказал он.

Потом пошёл к полкам.

Он снял мешочек, из которого Мин работал всю ночь, развязал, взял горсть и подержал у лица.

Потом высыпал обратно и завязал.

— Не та, — сказал он.

Мин стоял и смотрел, как старик достаёт другой мешочек — с нижней полки, старый, перевязанный серой ниткой, — и как ставит воду.

— Как не та, — сказал Мин.

— Так.

— Это та самая. Я её брал в июле, на южном склоне, на восьмой день после черёмухи. Она не путана ни с чем.

— Она не путана.

— Я её проверил по восьми признакам. Лист, жилки, край, стебель на излом, запах, место, соседство, час. Все восемь.

— Знаю.

— Тогда что?

Старик резал и сыпал и отвечать не собирался. Мин стоял над ним и не отходил, и в конце концов старик поднял голову.

— Ты её смотрел? — сказал он.

— Смотрел. Восемь признаков.

— Нет.

Он сказал это без нажима, просто поправляя, как поправлял высоту петли.

— Ты её считал, — сказал он.

И вернулся к горшку.

Мин отошёл к стене и стоял там, пока в нём укладывалось.

Потом взял из своего мешочка щепоть, растёр в пальцах, понюхал и посмотрел на просвет.

Хорошая трава. Он бы её взял ещё раз, и ещё сто раз, и не усомнился.

Он посмотрел на неё тем смотрением.

И вот тут увидел.

Она была жиже. На волос, на самую малость, — но рядом с той, что старик сейчас сыпал в горшок, она была ощутимо жиже, и разницу эту он различил с одного взгляда, потому что различал уже давно.

Он различил бы её и в июле.

Если бы посмотрел.

Старикова взяла к ночи.

Жар пошёл вниз часам к трём, полосы за ночь отступили на два пальца, и к утру Лань спал по-настоящему, а не проваливался.

Только было поздно.

Кисть не пошла. Она осталась распухшая и тёмная, и пальцы не гнулись, и на четвёртый день старик сказал мужику, что дальше будет хуже и что надо резать, пока рука ниже локтя, а не выше.

Резал он сам, на седьмой день.

Мужика послали в Ключи за отцом и матерью, чтоб были, и они приехали, и мать в избу не пустили. Отец вошёл, посмотрел и сел на лавку у двери, и просидел там всё время, глядя в пол.

Держал Мин.

Лань был крупнее его вдвое и в четырнадцать лет уже мужик, и удержать его Мин не мог никак. Его привязали к лавке — руки, ноги, поперёк груди, — и Мин держал только предплечье, выше того места, где будут резать, обеими руками, изо всех сил, упершись коленом в лавку.

Старик работал быстро.

Он делал это не в первый раз — Мин понял это по тому, как он клал инструмент: в один ряд, в том порядке, в каком возьмёт. Он перетянул выше локтя, дал Ланю кусок ремня в зубы и начал.

Всё заняло меньше, чем Мин думал. Он потом считал по свече и получил, что около четверти часа.

Лань кричал первые минуты, потом перестал, и это было хуже крика.

Мин не отвернулся ни разу, потому что отвернуться значило ослабить руки, а ослабить руки было нельзя.

И, держа, он смотрел.

Он не хотел смотреть тем смотрением