На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 - Игорь Алмазов

— Значит, можете вернуться к музыке, — сказал я. — Но я слышу какое-то «но».

Она подняла на меня глаза.

— Но я боюсь садиться за инструмент, — сказала Анна. — Понимаете, физически могу. Гаммы уже играю, этюды играю. А как открою то, что играла до аварии, — всё. Руки холодеют. Боюсь услышать, что стало хуже. Что я разучилась.

— И проверить не хотите.

— Не могу, — тихо сказала она. — Год так живу.

Знакомая история, только в новой обёртке.

— Я не хочу забыть аварию, — продолжила Анна. — Но хочу знать, что музыка всё ещё во мне.

— Идеи по эскизу есть?

— Что-то про клавиши, — сказала она. — Но не просто клавиатуру. Это скучно.

Я взялся за эскиз. Строгие чёрно-белые клавиши у локтя, которые ближе к предплечью начинают ломаться и заворачиваться. И превращаться в раскрытое крыло.

У самого края полностью убрал контур, оставил растёкшийся лёгкий цвет.

Анна внимательно посмотрела на рисунок.

— Почему они цветные только в конце? — спросила она. — В начале такие строгие…

— Потому что до аварии вы играли правильно, — сказал я. — А теперь будете играть по-своему. Это не хуже, просто другое.

Она моргнула.

— Давайте, — сказала Анна.

Стиль я выбрал акварельный. Он строится не на контуре, а на пятне. Пигмент нужно класть мягкими полупрозрачными слоями, без жёстких границ. Плотной забивки в нём нет вообще.

Для крыла из клавиш идеально.

«Начертание активно».

Работать пришлось долго. В акварели нельзя торопиться, каждый слой должен быть лёгким. Я взял тонкие иглы и наслаивал постепенно, разбавляя пигмент почти до прозрачности.

Чёрно-белую часть, наоборот, вёл жёстко. Чёткий контур, плотная заливка, никаких растяжек.

Анна сидела тихо. Иногда поглядывала на процесс, иногда закрывала глаза.

Справился за четыре часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранение себя после потери и возвращение к своему делу без страха сравнения».

«Оценка: Отлично».

«Переход выполнен корректно. Плотная зона и размытая зона удерживают друг друга».

«Свойство: „Музыка внутри“. Носитель помнит, что творчество — это не только техника, но и душа. Даже если тело подводит, внутренняя музыка продолжает звучать. Особенно сильно работает там, где носитель сравнивает себя с собой прежним».

«Прогресс: 37/50».

Анна встала перед зеркалом и рассматривала руку минуты две.

Потом сделала странную вещь. Подняла руку и медленно пошевелила пальцами в воздухе.

И улыбнулась.

— Я сегодня открою Шопена, — сказала Анна.

— Откройте, — согласился я.

— Спасибо вам, — сказала девушка. — Надеюсь, скоро сможете услышать меня в консерватории.

* * *

Ближе к вечеру мне позвонил Михаил. Голос у него был довольный.

— Артём, мы нашли! Мы с Еленой всю ночь сидели, но нашли. После раскола Цеха она ушла не к Хранителю. Её передали на хранение одной из семей — Барташевичам. Те в двадцатых годах уехали из Казани в Самару и там осели. И она до сих пор где-то в этой семье, у потомков!

— Кто? — удалось вставить мне слово в его бурную речь. — Кого? Вы про что?

— Цепь! — воскликнул он. — Мы нашли Цепь!

Последний Осколок…

Последний Осколок найден, и это могло изменить ход всей истории.

— Давайте по порядку, — попросил я Михаила. — А то пока что я мало что понял из вашей речи.

— Да, простите, — он смущённо кашлянул. — Меня занесло. Значит, слушайте по порядку.

Я услышал шорох бумаг.

— После раскола Цеха Осколки разошлись по рукам, — начал он. — Хранитель забрал Перстень. Бывшие участники забрали часть предметов, и они начали храниться в семьях. Часть Артефактов попала в коллекции. А Цепь не досталась никому.

— То есть?

— Её отдали на хранение, — сказал Михаил. — Была такая семья, Барташевичи. Не мастера, обычные люди, тогда это были аптекари. И Цепь досталась им. Не знаю, как именно так получилось, но факт остаётся фактом.

— Допустим, — кивнул я. — И что дальше?

— А потом в Казани стало неспокойно, аптеку отобрали. И Барташевичи уехали в Самару. Мы с Еленой всю ночь сверяли фамилии по адресным книгам и по спискам домовладельцев.

— Нашли?

— Нашли, — в его голосе появилась гордость. — Сейчас в живых осталась одна женщина, Роза Наумовна, восемьдесят один год. И Цепь хранится у неё.

Я взял ручку и записал имя.

— Она знает, что это за Цепь?

— Почти наверняка нет, — сказал Михаил. — Для неё это просто семейная ценность. Реликвия.

Полвека Хранитель ищет Осколки по архивам, а один из них лежит в комоде у пожилой женщины в Самаре.

— Хорошо, — сказал я. — Скиньте мне адрес и всё, что есть на эту женщину.

Я отключился и сразу набрал Валеру.

— Артём! — заорал он. — Что случилось? Я только-только клиентов принимать закончил.

— Цепь в Самаре, — спокойно сказал я.

Повисла пауза.

— Так, — проговорил Валера. — Повтори.

Я рассказал всё, что узнал от Михаила. Валера слушал молча, не перебивал.

— Я еду, — сказал он.

— Валера…

— Артём, посчитай, — перебил он. — От Казани до Самары четыреста километров. Я утром выеду и вечером буду там. Тебе ехать почти столько же, только у тебя студия, налоговая и этот твой Гордеев. А у меня три записи, которые я перенесу за пять минут.

Он был прав, и это раздражало. Мне очень хотелось поехать самому.

Но уехать сейчас из Саратова — это значит оставить всё. Студию, Хранителя, Наследников, Гордеева. Я не мог себе этого позволить сейчас.

— Хорошо, — сказал я. — Езжай. Только давай без самодеятельности.

— В смысле?

— В прямом, — сказал я. — Приезжаешь, знакомишься, разговариваешь. Узнаёшь, у неё ли Цепь и что она вообще про неё знает. И всё.

— А если она откажется её отдавать?

— Значит, откажется, — сказал я. — Мы не имеем права её отбирать. Просто постарайся уговорить её.

— Ладно, — вздохнул Валера. — Понял. Значит, я приезжаю и веду переговоры.

— И сразу звонишь, если что-то пойдёт не так, — добавил я. — Любая мелочь. Незнакомая машина у дома, странный сосед, кто-то уже приходил до тебя. Сразу.

— Обижаешь, — хмыкнул Валера. — Я дипломат.

— Ты дипломат, который предлагал найти Хранителя и обезвредить его первым.

— Это была рабочая версия!

Я улыбнулся. Валера отличный парень, мне повезло, что появился такой союзник.

— Выезжаю завтра утром, — добавил он. — Жди новостей.

* * *

Вечером того же дня я отправился к культурному центру. Сегодня нам предстояло доделать работу над фасадом здания.

Вениамин Маркович уже был там, в своей рабочей рубашке с закатанными рукавами. Он ходил перед фасадом и смотрел вверх.

— Артём Сергеевич! — он помахал мне. — Идите, идите. Я тут стою уже двадцать минут и не могу уйти.

Я поднялся