Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Р-рядом никого б-больше.
Ночью двадцать третьего корпус пошёл снова и снова вернулся.
Утром двадцать третьего в отряде было девятнадцать человек. Мин у Кулешова оставалось одиннадцать. Шатров ходил по высотке, от камня к камню, и считал людей, и знал, что сегодня будет последний день, потому что завтра ночью корпус пройдёт.
В третьем часу немцы пошли снова. Били до темноты. В сумерках с левого фланга поднялся Сивоконь. Из двенадцати оставалось семеро. Пошли пешком, с шашками, с тем же криком, что в феврале у станции. Немцы откатились. В тот вечер больше не атаковали.
* * *
Корпус прошёл горловину в ночь на двадцать четвёртое.
Шатров видел, как он проходил. Колонны шли всю ночь, до рассвета, и на этот раз не возвращались, и к утру с той стороны болота, с юго-востока, донеслась стрельба, другая, не немецкая, тяжёлая, частая: там били наши, десятая армия, навстречу.
Шатров стоял на камне у подбитого танка. Последние колонны уходили в болото, к выстрелам своих. Январь — июнь. Вышли. Не все.
Лёня поймал штаб группы в седьмом часу, на прощание, последний раз, и долго слушал, прижимая наушник здоровой щекой, и потом снял наушники и сказал, что штаб благодарит арьергард за высотку двести шесть и сообщает, что генерал с управлением вышел к своим в пять тридцать утра. Больше штаб ничего не сообщил.
Лёня выключил рацию и сидел, глядя на неё, и Шатров видел, что Лёня не знает, включать ли её снова, потому что больше, кажется, некого было ловить. Потом Лёня встал, закинул рацию за спину и пошёл к Пыжову, который кормил Бэтээра берёзовыми ветками с ладони, и встал рядом.
Утром на высотку пришёл штабной офицер, тот же, на той же кобыле, которую так никто и не съел, и сказал, что отряду сниматься и уходить с последними частями. Что горловину немцы закроют к полудню. Что с собой брать только ходячих.
— А лежачих? — спросил Шатров.
— Лежачих оставить. — Офицер не смотрел на него. — На попечение местных партизан. Приказ по группе. Нести не на чем, не на ком, некуда. Через болото с лежачими не пройти.
Партизанские полки разбиты. Хорн начнёт прочёсывать болота, как только уйдёт корпус. На острове сорок лежачих. Шатров посмотрел на капитана. Тот отвёл глаза.
Шура стояла у подножия высотки, у березняка, где собрались ходячие раненые, готовые идти. Она всё слышала и подошла к офицеру, встала перед ним, маленькая, в огромной, не по росту, гимнастёрке, в стоптанных сапогах, и сказала:
— Я не пойду.
— Товарищ санинструктор, приказ касается и медперсонала. Весь медперсонал выходит с корпусом.
— Я слышала приказ, — сказала Шура. — Я не пойду. У меня сорок лежачих. Я им обещала. Командир им обещал. — Она повернулась к Шатрову. — Товарищ лейтенант. Вы им в феврале в коридоре сказали: не вывезут самолётом, выведу сам. Я слышала. Бурцев слышал. Бурцев на острове лежит. С ногой.
Офицер что-то сказал, про трибунал, про дисциплину, про то, что медперсонал на вес золота. Шура его не слушала, стояла и смотрела на Шатрова. И все, кто был рядом, смотрели на Шатрова. Пыжов, Кулешов, Лёня, Сивоконь, девки из эшелона, раненые, которые могли идти.
Шатров переступил с камня на землю.
— Товарищ капитан, — ответил он офицеру. — Ходячие раненые уходят с корпусом. Сейчас. Все, кто может идти. Отряд их выведет до болота, до ваших, и сдаст. А потом я вернусь.
— Куда вернётесь, лейтенант?
— На остров. К лежачим.
Офицер помолчал, сел на кобылу и уехал.
— Кто со мной? — спросил Шатров у отряда. — Никому не приказываю. Кто хочет, идёт с корпусом, к своим. Это не трусость. Это приказ по группе.
Пыжов остался на месте.
— Где лейтенант, там склад. Где склад — старшина. Без Бэтээра мне к своим незачем.
Кулешов сказал, что оставшиеся мины бросать жалко. Лёня встал рядом. Девять санитарок подошли к Шуре. Первой — Тоня.
Сивоконь стоял с краю, со своими семерыми, и не двигался.
— Игнат, — сказал Шатров. — Тебе с корпусом.
— Знаю, — сказал Сивоконь. — Мне с корпусом. У меня люди.
Он подошёл к Шуре. Она стояла прямо, сжав губы, и смотрела на него снизу вверх, и все отвернулись, кроме Бэтээра, которому было всё равно. Сивоконь снял кубанку, выгоревшую до серого, с продранным верхом, и постоял с ней в руках.
— Шура, — сказал он.
— Иди, — сказала Шура. — Иди, Игнат. Корпус уходит.
— Я вернусь. После войны. В Иваново.
— Иваново большое. Не найдёшь.
— Найду. Ты там одна такая. Которая в валенках в июне. — Он надел кубанку. — Ты их береги. Валенки.
Шура поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Отвернулась, пошла к раненым.
Сивоконь повернулся к своим.
— Пошли.
Семеро спустились за ним к горловине. Он не обернулся.
Отряд вывел ходячих до болота к полудню, и сдал их конникам арьергарда, и повернул назад. Горловину немцы закрыли в третьем часу дня. Шли назад по тому же лесу, по которому неделю назад шли к горловине, и лес был тот же и не тот. Там, где неделю назад стояли биваки корпуса, у ручьёв, в оврагах, теперь было пусто, только кострища, обглоданные конские кости, брошенные котелки, рваные шинели, волокуши без раненых.
Над кострищами кружили вороны. Шатров шёл первым. Пыжов вёл Бэтээра с двумя ослабевшими санитарками на вьюке. Шура держалась за ремень. Кулешов нёс миномёт, Лёня — рацию.
Тоня несла сумку с бинтами. О Стрижове не спрашивала. На острове Шатров расскажет ей, где могила. За спиной стихали пушки десятой армии. Корпус вышел. Их четырнадцать и лошадь остались в кольце. До острова сорок километров.
— Ну что, товарищ лейтенант, — сказал Пыжов, поправляя на плече вещмешок, в котором глухо звякнули друг о друга две банки ливерной колбасы. — Десант кончился.
— Кончился, старшина.
— А что началось?
— Партизанщина, — сказал Шатров, подумав. — Немецкое слово. Означает: сами себе генералы.
Глава 26
Фельдшер вынул пулю пинцетом и бросил её в эмалированную кружку. Пуля звякнула. Хорн посмотрел на неё и отвернулся к окну.
— Кость цела, герр гауптман. Мясо порвано. Месяц не поднимайте ничего тяжелее бинокля.
— Бинокль я поднимать буду, — сказал Хорн. — Остальное пусть носит Кесслер.
Кесслер стоял у двери. Лицо