Десант. Купол - Андрей Вершинин
* * *
Ночью собаки взяли след.
Шатров услышал их в третьем часу: лай шёл не с севера, а с северо-востока, от вырубки, где начиналась гать. Лай был азартный, с подвыванием. Так лают, когда след свежий.
Прохор вскочил первым.
— Это мой след, — произнес он. — Я на вырубку семнадцать ночей ходил. Натоптал, как к тёще.
— Гать они найдут?
— Найдут. Если собаки по ней пойдут.
— Значит, надо, чтобы она кончилась раньше, чем они дойдут.
Прохор понял сразу. На третьем повороте гать шла через самое глубокое место, через чёрную воду без дна, по брёвнам, которые Лопатинские мужики клали в два наката ещё зимой. Если снять верхние брёвна и сдвинуть нижние, гать останется, но пройти по ней будет нельзя.
— Это часа на два работы, лейтенант. Втроём.
— Бери Лёню и Бурцева.
— Бурцев с костылём.
— Бурцев будет держать фонарь и смотреть, а вы с Лёней будете таскать.
* * *
Они ушли. Шатров поставил Кулешова с миномётом на северо-восточном краю и сам пересчитал оставшиеся мины. Двадцать четыре. Если немцы пойдут по гати, гать они пройдут до третьего поворота часа за полтора.
Лёня с Бурцевым вернулись на рассвете, мокрые, по шею в грязи.
Прохора с ними не было.
— Мы сняли, — сказал Лёня. Он говорил шёпотом, и шёпотом не заикался. — Все верхние. Нижние сдвинули. Прохор пошёл последним. Проверить, что ничего не осталось. И тут собаки. И фонарь с того края.
— Он что?
— Он пошёл им навстречу, товарищ лейтенант. По оставшимся брёвнам. Сказал: «Пусть думают, что дорога туда». Он их увёл влево, к старой вешке, где окно. Мы слышали, как стреляли. Долго стреляли. Потом перестали.
Бурцев сидел на земле, держа костыль на коленях.
— Я ему фонарь светил, — сказал Бурцев. — Он оглянулся один раз. И рукой махнул: уходите.
* * *
Утром немцы вышли на гать.
Шатров видел их с края острова: цепочка серых фигур на фоне осоки. Шли медленно, щупали дорогу. Две собаки бежали впереди на длинных поводках.
У третьего поворота цепочка встала. Дальше брёвен не было. Чёрная вода, мох, кочки, а за ними, в трёхстах метрах, сухая грива острова.
Кулешов выпустил три мины. Две легли в воду рядом с гатью, одна — на нее саму. Немцы залегли на брёвнах, кто-то сорвался в воду и полез обратно. Собаки визжали.
Потом немцы ушли, назад, к вырубке. Без собак: одну убило, другую, раненую, тащили на руках.
— Двадцать одна, — сказал Кулешов.
На старой вешке у окна, влево от гати, висела на ветке рыжая шапка. Издалека её было видно хорошо. Ближе никто не подходил.
* * *
Хорн смотрел на остров с берега у Заболотья. Бинокль держал правой рукой, левая висела на косынке.
Над Гнилым островом уже не дымило. Над Лосиным дымило немного, из одного места, видимо, кухня. Кухня, которую он сам подарил им, вместе с минами, у ручья под горловиной. Повар потом показал ему записку. Кесслер перевёл. Хорн смеялся впервые за неделю.
— Потери? — спросил он, не опуская бинокля.
— Шестеро утонули с лодкой, герр гауптман. Четверо убиты миной. Двое полицаев в болоте. Вчера у гати трое раненых, одна собака. Проводник партизан убит.
— Сколько у них мин?
— Повар говорит, было двадцать в ящиках. Плюс свои.
— Он стреляет экономно. Значит, считает. Значит, осталось меньше, чем ему хочется. — Хорн опустил бинокль. — Гать он разобрал. Ерофеев к окнам больше не пойдёт. На лодках по плёсу — под миномётом. Кесслер, этот остров нельзя взять.
— Значит, уходим?
— Нет. Значит, мы его не берём, — Хорн убрал бинокль. — Посты по всему краю, через каждые пятьсот метров. Ночью ракеты. Ни один человек не выходит с острова и не входит на остров.
— Сколько ждать, герр гауптман?
— У них сорок раненых и ни одной деревни. Подождём, — Хорн посмотрел на небо, светлое, без облаков, и на осоку, которая на солнце уже начинала желтеть по краям. — И потом, скоро июль. В июле болото сохнет. А то, что сохнет, хорошо горит.
Глава 28
Овёс кончился на четвёртый день, галеты на пятый, маргарин на шестой. На седьмой Пыжов вышел к костру с тетрадью и полчаса сидел над ней молча.
— Пишете, старшина? — спросил Кулешов.
— Перевожу личный состав на подножный корм. С присвоением званий.
— Это как?
Пыжов перевернул тетрадь к нему.
— Щавель — рядовой. Его много, и толку с него мало, но в строю стоит. Крапива — ефрейтор, потому что жжётся, а ефрейтор всегда жжётся. Рогоз, корень, — сержант. Сытный, но достать трудно, лезть в воду по пояс, — Пыжов подумал. — Лягушка — французский генерал. Говорят, французы их едят. Сам не пробовал. Не знаю, за что их там генералами держат.
— А земляника?
— Земляника — детям. Ей звания не положено. Земляника вне строя.
Земляника на гриве действительно пошла, мелкая, на солнечном склоне у южного края. Нюрка с Митькой собирали её с утра в берестяной кузовок, который им сплёл Лука, и приносили Шуре, а она раздавала тяжёлым, по ягоде, как лекарство.
* * *
Лягушек Пыжов наловил к вечеру два котелка.
Он ловил их сам, в старице на восточном краю гривы, где вода стояла тёплая и зелёная. Сидел на кочке без сапог, с засученными штанами, и бил лягушек веткой, точно и без злости. Санитарки смотрели издали и морщились. Подойти никто не решался.
Потом Пыжов вымыл их, ободрал, нанизал задние лапки на прутья и обжарил над углями.
— Ну, — сказал он, протягивая первый прут Шатрову. — Генеральское.
Шатров съел. Лапки были как курица, только мельче и с привкусом тины.
— Ну как, товарищ лейтенант?
— Генерал, старшина. Только французский. Небоевой.
— Я так и думал, — Пыжов снял с углей второй прут. — Шура! Возьмёшь тяжёлым?
Шура подошла, взяла прут, понюхала, откусила.
— Возьму, — сказала она. — Только не говори им, что это. Скажи, что курица.
— А если спросят, откуда курица на болоте?
— Скажи, немцы подарили. Им теперь всё немцы дарят.
* * *
Немцы стояли по берегу. Ночью над осокой взлетали ракеты, белые, медленные, и висели, и гасли, и тут же с другого поста взлетала