Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Нет. Не «сколько угодно». — Она встала. Снова прямая, снова собранная — но уже не холодная. — Неделю. Я подумаю неделю. И вот что я вам скажу, Арсений: если я скажу «да» — я скажу это не ради статуса. Не ради рода. А ради того, чтобы люди и коты — перестали задыхаться. В широком смысле. Вы поняли, о чём я.

— Думаю, что да.

— Тогда идите. И передайте вашему Никифору Палычу… — она помедлила, — …передайте, что пуговицу можно носить в кармане сколько угодно. Это не стыдно. Я свои папки семь лет в коробке держу. Но однажды, и возможно, не сегодня, не завтра, но однажды — их надо открыть. Иначе они ломаю тебя. Изнутри.

Я кивнул.

Встал и пошёл к двери.

Кот у её ног открыл один глаз, посмотрел на меня.

— Арсений, — сказала Морозова.

— Да?

— Барсик вас принял. — Она смотрела на кота. — Он чужих не любит. На незнакомых шипит, прячется. А вы вошли — и он к двери пошёл — Поздороваться. Барсик — он чувствует людей лучше меня. Воздушный кот. — Она впервые чуть улыбнулась. — Если Барсик вас принял это значит, вы не врёте. Этого уже достаточно.

Я вышел.

На улице — в Хамовниках, во дворах, под голыми деревьями — я остановился и выдохнул.

Я чуть было не облажался. Полностью. Пришёл с питчем — и получил «вон». Я был на волосок от того, чтобы потерять четвёртого. И спасло меня не мастерство переговоров, не аргументы и не цифры.

Спасло меня то, что я перестал быть аудитором. На минуту. Перестал считать и продавать — и просто рассказал про пуговицу Никифора Палыча. Про то что скучаю по отцу. Про живую боль вместо мёртвой презентации.

Земля в голове, сказал Салтыков. Дар Воронцовых — думать.

Но сегодня меня спас не дар. Сегодня меня спасло то, что я — человек. Который скучает по отцу, которого не помнит. Который заметил пуговицу старика. Который остановился, услышав, как кашляет старый кот.

Я достал телефон. Хотел позвонить Лизе — рассказать об этом.

И в этот момент телефон зазвонил сам.

Незнакомый номер. Московский.

Я снял.

— Арсений Сергеевич Воронцов? — Голос мужской. Незнакомый. Вежливый. Слишком вежливый.

— Да.

— Меня зовут Денис Игоревич Шуйский. — Пауза. — Шуйский. Денис Игоревич. Сын Игоря Витальевича.

Сын главы рода.

Тот, который приезжал в Воронцово смотреть участок. Тот, кого видел Прохор Гаврилыч.

— Слушаю, — сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я этому был рад.

— Арсений Сергеевич, нам нужно встретиться. Лично. Без адвокатов. Без Кравцова. Вы и я.

— Зачем?

— Затем, — сказал Денис Шуйский, и в его вежливом голосе появилось что-то новое, холодное, — что мой отец хотел бы кое-что обсудить. По поводу ваших… — он сделал паузу, подбирая слово, — …новых знакомств. Салтыков. Горчаков. И, насколько я понимаю, сегодня — Морозова.

Я молчал.

Они знали.

Про Салтыкова. Про Горчакова. Про Морозову — сегодня. Через час после того, как я вышел из фонда.

Они следили. За мной. За всеми, к кому я приходил.

Фора кончилась.

— Молчите, — сказал Денис Шуйский почти ласково. — Это правильно. Молчание — золото. Но встретиться нам придётся. Завтра. В полдень. Я пришлю адрес. Приходите один. И вот что, Арсений Сергеевич…

— Да?

— Не делайте глупостей до завтра. Не звоните вашим… новым друзьям. Не предупреждайте их. Просто приходите. Поговорим как взрослые люди. По-родственному.

— Мы не родственники.

— Все роды — родственники, — сказал Денис Шуйский. — Дальние. Очень дальние. Но родственники. До завтра, Арсений Сергеевич.

Я стоял во дворе в Хамовниках, под голыми деревьями, с телефоном в руке.

Снег шёл. Тихий, белый, пушистый.

Они знали всё.

И завтра в полдень мне предстояло сесть за стол с человеком, который, возможно, убил моего отца.

Одному.

Без адвокатов.

"По-родственному".

Я посмотрел на телефон. Денис Шуйский сказал — не звонить новым друзьям.

Я открыл контакты. Нашёл Салтыкова.

И позвонил.

Потому что человек, который говорит «не делай глупостей» и «не звони друзьям», — это человек, который боится именно того, что ты позвонишь друзьям.

Значит надо звонить.

— Дима, — сказал я, когда он снял. — Нам нужно поговорить. Всем. Сегодня. У меня. Это срочно.

— Что случилось?

— Шуйские знают. Всё. Про тебя, про Пашу, про Морозову. И завтра в полдень меня зовут на встречу. Одного.

Пауза.

— Я еду, — сказал Салтыков. — Паше позвони. И сестре. И — Арсений.

— Да?

— Никуда завтра не ходи, пока мы не обсудим. Слышишь? Ни-ку-да.

— Обсудим, — сказал я. — Для этого и зову.

Я убрал телефон.

Поднял воротник пальто.

И пошёл к метро — сквозь снег, сквозь Хамовники, сквозь город, который не знал, что в нём есть роды, дары и человек, который завтра в полдень сядет напротив своего врага.

Один.

Или — не один.

Это мы решим сегодня.