Держать - Lanfir

На столбы он лазил в те же три дня, до света и после темноты.

Метки были на каждом.

Не рисунки и не узоры — ровные значки, вырезанные на высоте головы, шедшие в строку. Он нашёл их на первом же столбе и потом два дня обходил все сто девять и смотрел.

Он не мог их прочесть.

Он даже не знал наверняка, что это письмо; он решил, что письмо, потому что значки повторялись и повторялись не как попало, а группами, и группы шли слева направо ровными строками.

Он взялся за это так же, как брался за травы.

Сперва он разделил значки — отделил один от другого и убедился, что их конечное число. Он обошёл двадцать столбов, выписывая новые, и на восемнадцатом новые кончились.

Их было тридцать четыре.

Он вырезал их на доске — на плахе от старого навеса, которую нашёл в отвале, — в один ряд, все тридцать четыре, и с этой доской ходил дальше, и сверял с ней. Резать пришлось мелко и криво, но узнать было можно.

Потом он стал считать.

Он считал, сколько раз какой встречается, и вёл это зарубками на обороте доски. За два дня он обошёл шестьдесят столбов и сложил.

И вылезло вот что.

Значки шли группами, и группы отделялись промежутком чуть шире обычного. Значит, это не рисунок и не узор. Значит, каждая группа — что-то отдельное, и промежуток стоит для того, чтобы их не путать. Так же, как он сам оставлял на колышке пробел между верхним рядом и нижним.

Групп было много, а значков тридцать четыре. Значит, одни и те же значки складывались в разные группы.

Значит, значок — не вещь, а часть вещи.

Он на этом остановился и просидел так, наверное, час, потому что понял, что смотрит на то же самое, что делает сам: тридцать четыре знака, из которых собирается всё, — как из семи цветов собиралась вся деревенская речь, а из десяти цифр весь его счёт.

Дальше пошли мелочи, и мелочей он набрал много.

Три значка встречались вчетверо чаще прочих. Один никогда не стоял в начале группы. Два всегда стояли рядом и никогда порознь. Одна группа из пяти значков стояла первой на каждом столбе без исключения, и стояла на всех ста девяти.

И одна короткая группа — из двух — встречалась на столбах третьего ряда вчетверо чаще, чем где бы то ни было.

Он нашёл в этом порядок и не нашёл смысла.

Это было самое обидное, что с ним случалось за десять лет: перед ним лежало написанное, оно было целое, никто его не стёр и не спрятал — и оно молчало, потому что читать он не умел.

Он подумал тогда впервые в жизни, что надо выучиться грамоте, и подумал об этом как о работе: год, может, полтора.

Старшего копальщика звали Хэн, и он один из четверых знал что-то.

Он показал Мину это на второй вечер, сам, потому что мальчишка — так он называл девятнадцатилетнего — три дня лазил по столбам и не брал железа, а это было странно, а странное копальщики любят обсуждать.

Хэн вынес тряпку с обломками.

— Вот эти он берёт, — сказал он. — Смотри.

На обломках были те же значки. Хэн показал пальцем на один и сказал:

— Вот с таким берёт вдвое.

— А что это?

— Не знаю. Он говорит слово, я не помню.

Мин попросил показать, где на столбах стоит этот значок, и Хэн повёл его.

Значок стоял на четырёх столбах из ста девяти.

Все четыре были в двух широких промежутках. Два в одном, два в другом.

Мин просидел ту ночь у костра и почти не спал, и под утро спросил.

Он спросил не про значок. Он спросил про другое — просто потому, что разговор пошёл и потому что в этом углу говорили про всякое.

— Тут люди пропадают?

Хэн посмотрел на него поверх огня.

— Тут-то? Тут нет. Тут выбрано.

— А где?

— Ну где. — Хэн поворошил угли. — Есть места.

— И что там?

— Ничего. В том и дело.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и Мин понял, что попал не в тайну, а в общее знание, которого просто не было в Худых Ключах.

— Как это — ничего?

— А так. Идёт человек и не пришёл. Ни тела, ни крови. Собаки берут след и на ровном месте встают.

Мин не пошевелился.

— Вот прямо на ровном?

— Прямо на ровном, — сказал Хэн. — Покрутятся и садятся.

Он спросил, как это называется.

Хэн сказал не сразу — сначала пожал плечами, потом сплюнул в костёр, потом сказал:

— Шов.

— Что?

— Шов, говорят. Книжник так говорит, и на тракте так говорят, кто знает. — Он подумал. — По-нашему просто «дурное место», а книжник поправляет: не дурное, говорит, а шов. Дурное — это где грязь. А тут не грязь, тут прореха.

— Прореха куда?

Хэн посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спрашивает лишнее.

— А я почём знаю, — сказал он. — Никто не знает. Оттуда не возвращались.

— Никогда?

— На моей памяти — нет. И отец не рассказывал.

Он подкинул в костёр и добавил:

— Спорят, помирают они там или живут. Одни говорят — сразу конец. Другие — что уносит и живут где-то. Проверить некому.

Мин сидел и держал руки на коленях и следил за тем, чтоб они не двигались.

У него внутри в эту минуту происходило то, чего он потом не сумел описать даже себе.

Двенадцать лет у него была дыра, и в дыре не было ничего: ни объяснения, ни имени, ни того, у кого спросить. Он в девять лет прошёл семь тысяч шагов и посмотрел на пустой склон своими глазами и не нашёл там ровно ничего, и с тех пор носил это как носят камень за пазухой.

А оказалось, что у этого есть слово.

Короткое, будничное, известное четверым мужикам, которые копают железо и говорят о нём между делом, как о ямах на дороге. Слово, которое в Худых Ключах не знал никто, включая знахарку, и которое ему за двенадцать лет не сказал ни один человек, потому что сказать было некому.

Оно ничего не объясняло.

Оно не говорило, куда, и не говорило, живы ли, и не говорило, можно ли дойти.

Оно говорило одно: это бывает, и бывает не с ним одним, и бывает так давно, что успело завестись название.

Этого оказалось