Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

— И восьмая запись, — сказал он.

— И восьмая.

Я подумал, что сейчас скажу три фразы, которые ни разу не говорил вслух при другом человеке. Слушал — да, ночью, один. Вслух — нет. В горле стало сухо, я отпил из стакана, чай был уже не горячий.

— Там Каспарян и Ланской. Разговор. Каспарян говорит: надо убрать, пока не поздно. — Я остановился, потому что дальше шло слово, которое я у себя в голове всегда проскакивал. — Ланской что-то отвечает, коротко. Каспарян: радикальные. И потом: я готов.

Ройтман не шевельнулся. Только ручка, которую он держал колпачком вниз, легла на стол.

— Кого убрать, там не сказано, — сказал я. — Имени нет.

— А вы как понимаете?

— Я считаю, что речь о Викторове.

— Предполагаете.

— Предполагаю. Это моё. В записи этого нет.

Ройтман молчал, и я ждал. Спросил он не то, чего я боялся.

— Разделите мне. Что из этого вы знаете из самих материалов, а что добавляете своим пониманием.

— Слова — из записи. Подписи — на бумаге, их видно. Что это про Викторова — моё. Что «убрать» значит убить — тоже моё. Там этого нет. Там три фразы и пауза между ними.

— Пауза — тоже ваше.

— Пауза есть. Что она значит — моё.

Он кивнул. Происхождения он не коснулся, а я его не предлагал, и обоим это было видно. Я сидел и готовился к следующему: почему раньше молчали, что ещё вы мне не сказали. Ответы у меня были готовы, и хороших среди них не было.

— Спасибо за доверие, — сказал Ройтман.

И больше ничего. Плечи, которые я с самого «восьмая» держал, как под удар, опустились сами, и я заметил это раньше, чем успел им разрешить.

Он взял со стола лист со своими хозяйственными заметками — я разобрал только «аптека» и чей-то телефон, — убрал его в ящик и положил перед собой чистый. Ручка щёлкнула.

— Теперь практическое, — сказал он. — При вскрытии вы ничего не объясняете раньше, чем вас спросят. Спросят — отвечаете. И в каждом ответе разделяете, что видели и что слышали. Предполагаете — отдельно, этим словом. Мне надо знать, где вы стоите, Геннадий, а не придумывать за вас.

— Понял.

Конверт так и остался в сейфе. То, что внутри, теперь знал ещё один человек, и у меня от этого не отвалилось ничего, что я считал своим. Ройтман записал на чистом листе одну строку и закрыл ручку.

Я вышел на Тверскую. Витрины уже горели. Понедельник стоял у меня в календаре с Подольска, а теперь стоял и у Ройтмана, одной строкой на листе.

* * *

В понедельник утром я был у Ройтмана первым. Он вёл себя как всегда, и я заметил одно: середина стола была свободна. Он убрал с неё всё, до последней папки, и впервые при мне стало видно, какой это большой стол, когда на нём ничего не лежит. Полгода конверт лежал в сейфе, и места ему требовалось совсем немного. Сегодня под него расчистили стол на шестерых.

Захаров пришёл со специалистом в десять, как договаривались. Поздоровался, сел. Специалист был человек лет сорока, в куртке, с сумкой через плечо и с кофейным стаканом из автомата, который он поискал, куда поставить, и поставил на подоконник, подальше от стола, за что получил осуждающий взгляд Ройтмана. Представился по имени-отчеству, я не запомнил, и спросил первое:

— Розетка есть? Ноутбук у меня сел, пока ехали.

Ройтман показал. Специалист размотал провод и, уже включая, спросил второе, мне:

— Носитель — флешка? Какой объём, не помните?

— Kingston. Шестьдесят четыре.

— Зашифрована?

— Да.

— Пароль у кого?

— У меня.

Захаров это записал, коротко, не поднимая головы.

Ройтман открыл сейф и достал конверт.

Ройтман открыл сейф и достал конверт.

Положил на середину стола, и конверт на этом столе был маленький. Поперёк шва стояла моя подпись, синей ручкой, с нажимом: я расписывался тогда так, будто ставил печать: всё, отсюда никто ничего не возьмёт. Я смотрел на свой почерк полугодовой давности и видел человека, который думал, что всё у него в руках.

Мне хотелось протянуть руку и открыть самому, как открывают своё. Руки я держал на столе, ладонями вниз.

— Готовы? — спросил Ройтман. Спросил всех, а посмотрел на меня.

— Да.

Он разрезал конверт сбоку, не трогая подписи. Флешка выпала на стол, чёрная, с колпачком, таких в каждом ларьке по пять штук. Специалист вставил её в свой ноутбук, и на экране появилось её имя: «СТРАХОВКА». Заглавными, как Макс назвал её когда-то, в другой жизни.

Никто ничего не сказал. Захаров прочитал слово и перевёл глаза на меня.

— Пароль, — сказал специалист и развернул ноутбук ко мне, а сам отвернулся к окну.

Пароль я придумал ещё Максом. В этом теле я однажды чуть его не потерял, и с тех пор пальцы его помнили. Сейчас помнили хуже. Я набирал медленно, по букве. На последнем знаке рука остановилась сама.

Открылось.

Я выдохнул, кажется, вслух. Захаров на экран не смотрел. Он смотрел на мои руки, от первой буквы до последней. Зеркальная сталь на нём стояла ровно, и в ней прошёл тот же тёплый отблеск, что в Подольске, только на этот раз он не ушёл сразу. Ему было интересно.

— Пароль вы не записывали, — сказал он. Не спросил.

— Нет.

Он кивнул и записал одно слово. Я и не пытался его прочитать: я знал, что он видел. Таксист из Серпухова набирает пароль от архива Викторова, как пин-код от своей карты. У меня загорелись уши.

Шестнадцать файлов. Те же названия, что Ройтман переписывал своей рукой. Специалист сверял их с копиями минут десять, и все десять минут никто не разговаривал. Ройтман налил чаю мне и Захарову. Я держал его в руке и не пил. В прошлой жизни я ждал решений на миллиарды спокойнее.

— Совпадает, — сказал специалист. — Всё.

Отпустило просто, как будто сняли рюкзак. Захаров даже не повернулся к экрану.

— Откройте любой. Восьмой.

Голос Каспаряна пошёл из маленького дребезжащего динамика и от этого казался ближе. Начало этой записи я знал наизусть. Сам включал и сам останавливал на месте, после которого слушать не мог. «…пока не поздно».