Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Полиция приехала, пока они работали. Двое, один сразу пошёл к водителю на бордюре, второй стал собирать нас.

Потом один из медиков выпрямился, подошёл к полицейскому и сказал коротко, я стоял рядом и слышал:

— Всё. Пишите время.

Он умер.

Полицейский собирал очевидцев по одному. Женщина с телефоном сказала, что он побежал через дорогу, прямо побежал, она видела. Парень, который был с мужчиной в синей куртке, сказал, что машина вылетела быстро, «очень быстро, я аж обернулся». Полицейский записывал и тому, и другому кивал одинаково.

— Вы его знали? — спросил он меня.

— Подвёз. Сел у Тверской, попросил сюда.

— Как зовут?

— Не спросил.

Он поднял глаза от планшета, посмотрел на меня секунду и записал.

Я рассказал, где посадил и где высадил, что он прошёл по тротуару вперёд и потом пошёл через дорогу, а машина пришла слева, из-за меня, и что я стоял в кармане с аварийкой и с места не трогался. Полицейский переспросил, с какой стороны, я показал рукой. Записал мой телефон, паспорт, попросил не уезжать, пока не закончат с остальными, и я не уехал. Стоял у «Киа» и ждал, пока они договорят с водителем, с женщиной, с парнем.

Отпустили меня не скоро. Я сел в машину и закрыл дверь.

Тысяча лежала на подлокотнике, сложенная пополам, там, где он её положил. Обычная тысяча. Я смотрел на неё и не мог взять, и это было глупо: я знал, за что её получил, я её честно отъездил, по Варшавке и по Кировоградской. Взял наконец двумя пальцами, за край, и убрал в бардачок, под документы на машину, чтобы не лежала перед глазами.

«Спасибо, командир. Выручил». Это пришло один раз и ушло.

Руки на руле дрожали, мелко, сами по себе. Я положил их на колени и посидел. Минуты три, может пять, пока не смог посмотреть в зеркало и увидеть в нём дорогу, а не асфальт. Знак я забрал, когда полицейские разрешили. Только потом завёл двигатель.

* * *

Ехал я медленно, в правом ряду, и в зеркалах провожал каждую машину слева.

По дороге я стал раскладывать, хотя после Вари обещал себе раскладывать поменьше. Сел обычным, таким и ехал. Торопился, хотел попасть в определённое место, к «Снежной королеве», за курткой жене, отложенной до двух. Чёрное появилось, когда мы встали. До того как он вышел.

Он не прощался и не подводил итогов. Его «опаздываю» было про следующие десять минут, обычные, такие же, как у всех на этой улице. Он собирался успеть. И я не видел в нём никакого намерения.

Навигатор сказал «через триста метров держитесь правее», и я держался правее.

До сегодняшнего дня я видел в людях то, что в них было: почему, угадывал через раз, а что-то видел верно. А этот человек не менялся. Менялось то, что было вокруг него, а сам он, по всему, что я видел и слышал, был тот же, что сел у Тверской.

Отсюда вопрос, первый, осторожный, и я задал его себе шёпотом, хотя в машине никого не было. Может, я видел не то, что он чувствовал? Может, я видел то, что с ним сейчас случится?

Дальше я спросить не смог, вопросы полезли сразу пачкой. За сколько до? Неизбежно или нет? Можно ли было изменить? И любое ли чёрное теперь про это, или только такое, с краями внутрь? На это у меня был один случай. Макс по одной сделке не делал выводов о рынке и мне бы не позволил.

Перед МКАДом я поймал себя на мысли, от которой всё время уворачивался. Можно было спросить ещё что-нибудь. Можно было соврать, что нет сдачи, и подержать его в машине минуту, обычную, из тех, что у любого таксиста бывают по десять раз на дню. Варианты приходили быстро, и каждый был больнее предыдущего, потому что каждый был простой.

Только минута двигала бы и его шаг, и чужую машину, и посчитать это я не мог, никто не мог. Сейчас я знал конец и легко подбирал начало. Тогда, в кармане у тротуара, у меня этого конца не было. У меня была яма вокруг человека, который говорил, что у него всё нормально.

Голова это понимала. Руки на руле — нет. Я не сбивал его. Я не видел, откуда шла машина. И всё равно предупреждение было у меня перед глазами, на заднем сиденье, на расстоянии вытянутой руки, а я спросил «у вас всё нормально?» и смотрел, как он кладёт тысячу. Держать в себе обе эти вещи сразу было, как держать горячее голыми руками и не иметь права положить.

Навигатор что-то сказал. Я не расслышал, переспрашивать было не у кого, и я поехал прямо.

Про ноябрь я подумал позже, уже за МКАДом, почти против своей воли. Мысль пришла, как приходит сосед без звонка: постучал и уже стоит в прихожей.

Если дар изменился, то почему сейчас? До ноября оставалось меньше трёх недель, я это знал без счёта, по понедельникам. Зачем давать мне новое перед самым сроком? Кто даёт новый инструмент работнику, которого через три недели увольняют? Макс бы не дал. Макс бы и старый забрал заранее, чтобы не портил.

Тут я споткнулся о собственное слово. «Давать». Кто сказал, что кто-то даёт? Кто сказал, что у этого есть расписание и что ноябрь в нём что-то значит? Год я посчитал сам, ночью, загибая пальцы по понедельникам. Весной интерфейс написал мне одну строчку про условия дара, и на этой строчке я построил целый договор с пунктом о расторжении, который сам же и сочинил. Мне никто ничего не сообщал. Ни про год, ни про ноябрь. Я сам назначил себе срок и сам в него поверил, потому что Макс всю жизнь работал со сроками и без срока не умел бояться.

И под этим, совсем маленькая, как огонёк в окне на другой стороне поля, появилась надежда. Может, жизнь не закончится в годовщину. Может, я останусь. С Лерой, в этом доме, где по ночам щёлкает холодильник.

Мне сразу стало неловко. Человек лежал на асфальте у «Колумбуса», а я в его смерти искал себе хорошую новость. Я не хотел его смерти. Я бы отдал эту свою надежду, не торгуясь, чтобы он сейчас сидел там, куда опаздывал, и ругал