Держать - Lanfir

А он не шёл.

Он тогда, стоя посреди избы над спящим стариком, впервые в жизни столкнулся с тем, чего не мог поместить ни в один ряд: у него было решение, и оно ничем в нём не производилось.

Он не додумал этого до конца и не пробовал.

Он повернулся и пошёл к нижней полке.

Он вспомнил своё правило, потому что помнил всё.

Он вывел его полтора года назад, сидя на пороге после Брода, и вырезал в голове, и держал с тех пор без единого исключения: этим трём верить нельзя. Не назвать — значит не отличить хотение от отклика. Значит, решать счётом.

Он проверил, годится ли правило сейчас.

Оно годилось идеально. Оно было выведено ровно на такой случай: когда изнутри тянет, а счёт говорит другое.

Он вспомнил, чем кончилось в прошлый раз, когда он изнутри послушался: старик пять дней колол дрова одной рукой с открывшимся плечом.

Он вспомнил Плешь и то, как верное показание он прочёл неверно.

Он вспомнил Клина и то, как своим смотрением перевесил возчика и знахарку.

Три раза. Три раза он шёл за тем, что было изнутри, и трижды платил, и всякий раз ошибка была не в приборе, а в чтении.

Всё, что он знал за двадцать один год, говорило: иди к печи.

Он взял старикову банку.

Он сделал это молча и почти буднично: подошёл к нижней полке, снял, развязал серую нитку, отсыпал.

Руки при этом были спокойные.

Он поставил воду, и, пока грелось, стоял и смотрел в огонь и ждал, что сейчас придёт хоть какое-нибудь объяснение — задним числом, как приходит иногда. Он даже подождал нарочно.

Не пришло.

Он заварил, остудил и стал поить.

Он не сказал себе, что поступает правильно.

Он всю ту ночь просидел у лавки, зная одно: он сделал глупость. Не рискованное, не спорное — глупость, ту самую, за которую в свои двадцать один год презирал бы любого другого.

Он взял траву, которая на ступень хуже, вместо той, что лучше, и взял её без единой причины, которую мог бы назвать, и взял в ту ночь, когда человеку восемьдесят семь и остаётся, может, двое суток.

Если бы старик умер, у Мина не было бы никакого оправдания. Он даже примерил, как это будет: он бы всю жизнь знал, что была лучшая трава и он её не дал.

Он посидел с этим и понял, что оправдания не было бы и не могло быть, и что он это знал, когда снимал банку.

И всё-таки снял.

Он в ту ночь примерил вслух, как будет отвечать, если спросят.

Спросить было некому — в Ключах старика не хватились бы и через месяц, — но он всё равно примерил, потому что привык проверять словами.

«Я дал ту, что хуже, потому что…»

Дальше не строилось.

Он попробовал десяток раз, начиная по-разному, и всякий раз спотыкался на одном и том же месте: после «потому что» надо было поставить что-нибудь, а ставить было нечего.

«Потому что мне так показалось» — и он услышал, как это звучит, и как это звучало бы из чужих уст, и что он сам сказал бы такому человеку.

Он сказал бы: ты убил старика, потому что тебе показалось.

Он ещё раз сходил к полке и посмотрел на свою банку, полную, стоящую там, где стояла.

Он мог заварить её прямо сейчас. Ничего не было потеряно: он дал одну заварку стариковой, и если дать теперь свою, то ничего страшного не выйдет.

Он стоял у полки, наверное, столько же, сколько стоял вечером посреди избы.

Потом вернулся к лавке и сел.

Он не понимал себя в ту ночь совершенно и первый раз в жизни не пытался.

Жар пошёл вниз перед рассветом.

Мин заметил не сразу, потому что мерил по своему счёту — а по счёту выходило рано, ещё два часа до следующего замера.

Он померил не вовремя, потому что не мог не померить.

Ниже.

Он померил через час — ещё ниже.

К полудню старик спал не проваливаясь, а как спят, и дышал ровнее, и Мин, сидя рядом, слушал это дыхание и ничего не чувствовал, кроме того, что очень хочет спать.

Он заварил вторую, последнюю, вечером.

К третьему дню стало ясно, что взяло.

Он не понял почему.

Он взялся разбирать на четвёртый день, когда снова смог думать, и разбирал долго и разбирал честно, и не разобрал.

Он смерил обе травы ещё раз. Стариков сбор был ниже. Он остался ниже и после того, как взял, — трава не переменилась оттого, что помогла.

Он проверил, не в крепости ли дело, — нет, он заваривал одинаково.

Он проверил, не совпало ли: может, оно повернуло само, и повернуло бы и на его собственной. Это он проверить не мог никак и честно записал, что не может, и что, возможно, так и было.

Он проверил, не в чём-нибудь ли постороннем — в том, что старик выспался, что оттепель, что он сам в ту ночь сидел рядом, а не спал.

Он перебрал одиннадцать возможностей и ни одну не смог ни подтвердить, ни отбросить.

Через неделю он признал, что не узнает.

И вот тут он сделал единственное, чем мог гордиться в ту зиму: он не стал выводить правило.

Он мог. У него уже складывалось, само собой, без всякого усилия: значит, надо слушать изнутри; значит, тот раз с Бродом был случайностью; значит, счёт не всё.

Он это увидел, как оно складывается, и остановил.

Он рассудил так.

Один случай ничего не значит. Он это знает с одиннадцати лет: пока не проверил на двадцати, признака нет. У него один. Один против трёх, где он изнутри послушался и трижды заплатил.

Значит, вывести можно только то, что вывести можно: бывает и так.

Он записал это и знал, что это никуда не годится, потому что из «бывает и так» нельзя ничего построить и по нему нельзя решить ничего наперёд.

Он всё равно записал, потому что другого честного у него не было.

Старик встал через две недели.

Он встал плохо и меньше, чем раньше, и Мин посчитал и получил, что теперь уже не год, а месяцев шесть, и получил это спокойно, потому что