Ольга Чигиринская - Мятежный дом
Дик не желал больше этого слушать. Он отстегнулся от сиденья, не без труда преодолел расстояние до двери и вышел в коридор.
В этом коридоре было шесть люков: в кают-компанию, в рубку, в туалет, на мостик, на нижнюю палубу и наверх, на воздух. Дик выбрал последнюю. Он уже оскандалился со смехом, и теперь ему очень не хотелось показывать господам офицерам, как плохо он научился плакать.
Ветер не обманул ожиданий. Одной смачной влажной оплеухой он смазал водичку, что уже пропитала ресницы и готова была выкатиться на нос. А потом влепил под дых. Дышать и хоть что-то видеть можно было только к нему спиной.
Дик привычным уже движением пристегнулся к лееру и встал к ветру спиной, лицом по ходу навеги. Ветер давил на спину, и юноше казалось, что если бы он даже захотел упасть на спину — не смог бы.
Небо впереди было чуть светлее, чем позади — навега шла на юго-запад, прямо на гору, отлитую из темно-зеленого стекла. С непривычки можно было сорваться в панику при виде этой громады, катящейся на судно, но Дику это зрелище было уже не в новинку. Он знал, что вода не сомнет корабль, а поднимет его на горбу так высоко, что сигнальная мачта оборвет тучке-другой грязно-серый подол. И лишь на самом гребне вала, когда навега изогнется до визга в сочленениях и соскользнет вниз, в следующий провал, через борт перекатится волна и ветер добросит брызги до надстройки.
Так оно и случилось. А потом еще раз и еще.
Спокойно, сказал себе Дик. Разве не так происходит всегда? Вверх-вниз, ветер в спину и брызги в морду, но нужно просто двигаться дальше, не гадая, которой из этих волн в конце концов удастся тебя перевернуть.
— Накинь капюшон. Незачем снова падать с простудой, — сказал Торвальд.
Потом они долго молчали, вцепившись в леер. Вода меняла цвет с темно-зеленой на темно-лиловую: садилась Анат. Наконец Торвальд хлопнул юношу по руке и показал вниз: пойдем.
— Вы это имели в виду? — спросил Дик в сушилке, расправляя на вешалке плащ. — Когда говорили про дом соседа?
— Не совсем. Но что-то очень близкое, — Торвальд тоже снимал мокрую одежду.
— Я не понимаю, — Дик повесил свою тунику рядом с капитанской, захлопнул створки сушилки и прислонился к ней лбом. — Коматта нэ! Почему люди верят во всякую фуннию, когда нужно вынуть голову из… из-подмышки и посмотреть на вещи прямо?
— Ну, в гипотезу адмирала Вальне всерьез не поверил никто, кроме адмирала Вальне. Да и он скоро переменит мнение. Эта гипотеза явно пришла к нему экспромтом и совершенно не держит воды, в чем он скоро убедится сам. Наша с тобой проблема в том, что наиболее компетентным людям в «колонии прокаженных» очень трудно принимать советы от кого-то втрое младше себя.
— Наша с вами, сэр?
— Да, — уверенно сказал Торвальд. — Наша с тобой. Я, видишь ли, хочу стать человеком твоей, как ты выразился в прокламации, клятвы.
Дик удивился главным образом тому, что его способность удивляться, оказывается, еще не исчерпалась.
— Мне понравились твои… воззвания, — пояснил контр-адмирал Нордстрем. — Видишь ли, я боялся, что ты окажешься… вторым отцом Мак-Коннахи. И что мне придется… принять страшное решение.
— Поступить как Габо Дельгадо.
— Да. Я надеюсь, ты поймешь.
— Пойму, — Дик хмыкнул. — Чего ж тут непонятного. Если какой-то дурак губит людей без всякого смысла…
— Отец Мэтью не был дураком, — оборвал его Торвальд. — Он был добрым человеком, принимавшим многое близко к сердцу. И очень хорошим священником, взвалившим на себя груз чужой боли. Это и свело его с ума. У тебя с ним много общего, Ричард. Та же доброта и та же вера. Только он был совершенно неспособен на компромисс.
— Вы тоже ничего не поняли, — Дик снова почувствовал горечь под языком. — Может быть, он был хорошим человеком. Но он точно был плохим священником. И погиб потому, что потерял веру, струсил и пошел на компромисс.
— Ричард, ты не знал его ни единого дня…
— Послушайте, если бы вам рассказали о человеке, который повел свой флот на бессмысленный бой и погубил всех людей и все корабли, и сам погиб, не добившись ничего, не причинив противнику никакого урона — вы бы поверили, что он хороший командир? — Дик вытер лоб: в сушилке стало жарко. — Я не знал отца Мэтью, но я вижу, что он оставил после себя развал. То, что «колония прокаженных» держится вместе, так это благодаря вам с фрей Риддерстрале. Он мог быть хорошим и добрым человеком, но как священник он никуда не годился. Вам кажется, что компромисс — это договариваться с вавилонянами. Но отчего с ними не договариваться, если они, как и мы — дети Божьи? И говорить им об этом — работа священника. Если священник испугался…
— Послушай, дурачок, — Торвальд протянул было руку, потом вспомнил, что Дик не переносит прикосновений. — То, что ты способен и готов пойти на мученичество, не значит, что ты такой один…
— Да вы ничего не поняли! Я не говорю, что отец Мэтью испугался смерти. Он испугался жизни. Мученичество — это… правда, это царский путь. Я только здесь понял. То есть, Христос — Царь, это без вопросов. Но если говорить о страданиях, то за тебя всё сделают другие, вот я о чем. И крест сообразят, и венок, и багряницу. Да, тут есть чего бояться — а беспокоиться не о чем. Царский путь. Сэр, простите, мне не хватает слов, но вы очень умный человек и, наверное, сами поймете, что к чему. Раньше, в молодости, — Дик был сосредоточен настолько, что не заметил, как Торвальд подавил смешок, — когда говорили «подражание Христу», я думал в первую очередь о Страстях. Глупость. Сейчас я думаю, как Он три года учил и странствовал, и не знал, где будет завтра спать и что есть — а с Ним были люди, и о них тоже приходилось думать… И не просто думать, где для них добыть еды на сегодня — ведь не каждый же день Он устраивал преломление хлебов. А думать еще и о том, как они смогут жить дальше, когда Ему придется уйти. Думать об их душах. Чтобы они перестали цапаться, кто будет первым в Царстве. Или говорить — о, вот тут нас не приняли, давайте засыплем их огнем. И посмотрите — когда Он ушел, они ведь смогли сами. А когда ушел отец Мэтью — что он оставил? Просто кучу людей, которые его оплакивают?
— Ты все-таки выбрал не самый удачный образец для сравнения, — теперь Торвальд улыбался уже в открытую.
— Как это не самый удачный? Вы что, сэр. Вспомните: священник совершает Таинство в лице Христа. Это что получается — пока идет Литургия, он в лице Христа, а как Литургия закончилась — он Христа снимает с себя вместе с орнатом? Ха! Я не удивлюсь, если у вас так оно и было. Вы — сэр, я понимаю, что обидные вещи говорю, можете мне дать по шее, если хотите, но сэр, вы же забыли, что вы христиане! Вы даже гражданских прав хотели добиваться для себя одних!