Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

— У Самеда в Москве, — неохотно сказал Салауддин и, чтобы Шахрат понял правильно, пояснил: — Экономистами будут!

— Это хорошо, — сказал Шахрат. — Независимой шариатской республике нужно много денег. Я доложу.

Он облизал пальцы, вытер их о полотенце, которое терпеливо держала Эльза, и кивнул в знак того, что она может уйти.

— Твой отец, — сказал он. — Я знаю, ты давно не видел его. Но он стар и он плох, Салауддин. Ты не поехал жить в горы, тебе больше понравилось жить в России, рядом с этими хамами и алкоголиками. Отец не осуждает тебя. Но он болен и он хочет попрощаться.

— Не езди, — попросила Эльза. — Не езди, Салауддин. Опасно ведь, посмотри телевизор — каждый день стреляют. Девочки еще маленькие, не езди, Салауддин.

И смотрела сухими скорбными глазами так, словно не на кухне они сидели, а стояла Эльза у маленькой свежей могилки, над которой уже устанавливали громыхающий железный памятник с полумесяцем наверху.

— Видно будет, — сказал Салауддин, и Эльза по непреклонности тона мужа поняла, что поедет он обязательно. Да и как не поехать, если отец наказал? Уж если Салауддину уже под пятьдесят, то отец его, Шакро, вторую половину восьмого десятка разменял. Если ему захотелось увидеть сына, с которым он последние годы обменивался только коротенькими, написанными корявым почерком письмами, то это его отцовское право, которое ее Салауддин никогда не посмеет нарушить, пусть все горы превратятся в Ад, пусть идти придется по бритве моста Сират — все равно Салауддин поедет и пройдет по этой бритве, как бы ему ни мешали. Такие уж они были, Баймировы!

Эльза вздохнула и, оставив мужа наедине с его мрачными мыслями, пошла на двор, где нетерпеливо гоготали гуси и трясли своими гребнями индоутки.

Заботы не отменяют вечерних чаепитий, а тут еще и Шахрат уехал в Царицын по своим или дудаевским делам, ведь приехал он с диаспорой разговаривать как личный представитель Дудаева, и это значило, что ему было о чем говорить. Живущие в области чабаны родственников принимали охотно, знали, что несладко в горах, особенно если там сплошные зачистки идут, а вот в финансовом плане борцам за независимость помогать не желали, да и детей своих на войну старались не отдавать. Туда ведь и с Царицынской области федералы призывников отправляли, возьмет ребенок в руки автомат, как потом соседу в глаза смотреть, у которого цинковый гроб и плач на всю улицу?

Вечером Салауддин Баймиров еще только заваривал чай, а пришелец уже топтался у крыльца. На что Салауддин был озабоченным, но пришелец казался еще более хмурым. Заботы у него были, большие заботы, хотя, казалось бы, какие заботы могут быть у порхающей в небесах птички, у ангела небесного, который если кому и подчиняется, то никак не меньше чем Джабраилу или Мусе.

— Поедешь? — после первого бокала чая спросил зеленокожий.

Теперь он смотрел на Салауддина с какой-то надеждой, глаза у него, и без того бездонные, совсем темными стали, а маленького плоского носа и видно не было.

— Конечно, поеду, — сказал Салауддин, хотя еще утром пришел к противоположному выводу и никуда не собирался. Но одно дело — решить что-то для себя, и совсем другое — показать чужаку, что ни во что свой сыновний долг не ставишь.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал пришелец. — Это очень хорошо. Поможешь?

— Случилось что-нибудь? — спросил Баймиров, сомневаясь, что в этом чужом и непонятном ему мире он сможет чем-то помочь пришельцу. В этом мире себе и родственникам помочь невозможно было, чужой, совсем чужой стал мир!

— Друг у меня там сидит, — печально сказал зеленокожий и отставил в сторону бокал с чаем. — Он в горах цветы собирал, ну его местные и прихватили. Сначала по горам таскали, а потом старику, что в горном ауле живет, отдали. Вдруг родственники найдутся и старику с выкупом повезет. Вот она, ваша свобода. Свобода в клетки сажать и торговать людьми, словно вы все рабовладельцы! — и заискивающе добавил: — Ты бы поговорил там, Салауддин, насчет него.

Он подумал немного и добавил:

— Хочешь, мы тебя прямо на место подбросим? Тут ведь недалеко, всего полчаса лету.

Может быть, оно и так, но Салауддин Баймиров считал, что поездом будет надежнее.

Поезд из Царицына в Чечню едет долго.

Можно ехать через Ростовскую область и Ставропольский край. Но там в воздухе витает запах смерти, люди злы и смотрят на национальность пассажира почти так же, как смотрели в свое время в южных штатах Северной Америки на цвет кожи. И с этим ничего нельзя поделать — война. Она накладывает свой отпечаток на происходящее вокруг. Однако можно было ехать и другим путем — через Астрахань и дальше через Черные земли и Ногайскую степь, а сойти в Гудермесе. Дальше Салауддин не загадывал. Поэтому и поехал так.

У Шахрата оказались в Царицыне свои тайные дела, и он с Салауддином не поехал. Что это за дела, Шахрат не рассказывал, а Салауддин не интересовался. Какое ему дело до занятий двоюродного брата? Он больше думал о совсем ином.

Странное дело, еще вчера люди жили бок о бок и не задумывались, нужно ли стрелять в своего соседа из автомата или резать его ножом. Однако стоило заговорить о свободе, как многим стало сразу же ясно, что надо стрелять. А еще лучше — резать. И люди сошли с ума. Салауддин не считал, что он очень умный, но все таки мог сказать большим людям, которые сидели наверху и правили народом, что люди не скот, чтобы его резать просто так. Никто не стал бы резать корову или овцу, чтобы бросить ее у дороги. В отношении человека именно так и поступали, и это было непонятнее всего Салауддину: неужели борьба за свободу — это бесцельная резня?

Поэтому он с отчуждением смотрел на прибившихся к нему татарина и русского, которые угадали в нем горца. Татарина звали Азаматом, а русского Романом, и ехали они в Ичкерию, чтобы немного заработать на резне. Им сказали, что наемникам хорошо платят, а эти двое были из тех, кому все равно, кого и за что резать, лишь бы им за это платили. Мясники это были, а не люди. Известное