Вадим Михальчук - Глория

— Спроси у него, Мига.

Артур повернулся ко мне:

— Умеешь просить милостыню?

Что я мог сказать в ответ?

Я видел нищих и боялся их, они казались мне грязными и страшными. Это были маленькие дети, до того замурзанные, что виднелись только белки глаз. Это были старики, неподвижно сидящие на земле перед брошенной мятой шляпой, уставившиеся в пустоту. Это были старухи в черных платках и туфлях из войлока, причитавшие: «Подайте во имя Господа, подайте ради спасителя нашего Иисуса Христа», они крестились без остановки, глаза у них были хитрыми и шныряли по сторонам, никогда не глядя прямо в глаза.

А может быть, это я никогда не смотрел им в глаза?

Так или иначе, я ничего не умел, но не мог в этом признаться.

— Да ни черта он не умеет, Артур, — рассерженно проворчал Мига.

— У меня есть идея, — сказал Артур, не слушая его. — Лис!

Рыжий оторвал голову от карт.

— Неси «корсет», бинты, тряпки, спецодежду и возьми ещё на кухне миску с куриной кровью.

Я весь напрягся, как перед прыжком.

— Что за дела, Артур? — начал было Мига, но Артур прервал его:

— Я делаю тебе поводыря, Мига, так что, пожалуйста, заткнись и дай мне поработать.

Лис вернулся быстро.

В течение минуты я был переодет в спецкостюм: изодранные штаны и черную жилетку размера на два больше. Артур усадил меня.

— Закатывай правую штанину.

Всё это было похоже на то, как мне вырывали зуб полгода назад, правда, Артур плохо смотрелся в роли доктора. Он ухмыльнулся и взял в руки десять штук тонких, гладко обструганных, реек, связанных сыромятными ремнями. Он обернул их вокруг моей ноги и туго затянул ремни так, что я не мог согнуть ногу в колене. Он забинтовал «корсет» бинтами и тряпками и вымазал повязку в крови. Несколько мазков сажи на лице и груди, несколько капель крови на ногу и Артур отошел назад — полюбоваться своим творением. Он сунул мне в руки палку и похлопал по плечу.

— Всё, малыш, теперь у тебя есть работа.

Мига опять поскрёб в затылке:

— Хромой поводырь...

Его лицо выразило смесь сомнения с недоверием.

— Ну, ладно, малый, пошли.

Мы пошли к выходу и Артур сказал вслед:

— Мига! Как следует покажи малышу город, чтобы он знал, что к чему.

— Ладно, — проворчал Мига в ответ.

И мы вышли из дверей в яркий солнечный свет...

Мига и Ихор шли впереди, о чём-то оживлённо переговариваясь и жестикулируя, а я вёл Саймона. Я волочил ногу и был натянут, как струна. Сай тихо заговорил со мной и от неожиданности я подпрыгнул.

— Тихо, тихо, — проворчал Саймон, — спешка нужна только когда блох ловишь, да и то не всегда.

— Просто... я...

— Знаю, малыш. Всё всегда бывает в первый раз, как сказал один мой приятель, подцепив триппер в пятнадцать лет.

— Я... не... — мямлил я.

— Да, ты не понимаешь, что тебе делать, малыш. Протянуть руку трудно, особенно в первый раз. У всех своя канава, как говорила одна моя знакомая жаба. Я вынужден это делать, потому что ослеп в медицинском центре Карпенум, да будет проклято всё отродье врачей, чтоб их семя засохло вовеки! — яростно сплюнул Сай себе под ноги.

Его лицо исказилось, как от боли, и я с сожалением посмотрел в его невидящие и ненавидящие глаза. Наверное, он почувствовал, что я смотрю на него, и на его лицо, как паутина, наползла тень: морщины разгладились, напряженные мышцы расслабились, глаза потухли и злоба, горевшая в них, угасла. Мы медленно шли и Сай тихо говорил под аккомпанемент шумной перепалки «слепцов».

— Они забрали меня на улице, давно ещё. Меня и ещё много таких, как я. Я мало что помню, но у меня вся башка в шрамах. Они втыкали в нас провода. Я и еще пятеро практически всё время были в «шире», ну, кололи нас всё время какой-то дрянью и мы ни черта не чувствовали, как тряпичные куклы. Даже боли нормально не чувствовали, так, как спицами в вату. Не помню точно, сколько времени вся эта бодяга тянулась, но один раз меня так утыкали проводами, что я оклемался и начал орать. Ну, и кто-то из них, наверное, перестарался. Стало больно, как пилой череп пилят, и свет погас. Медленно...

Сай проводит ладонью по губам, словно стряхивая что-то липкое, противное. Его глаза стеклянно смотрят перед собой, как два перламутровых серых шарика. Его ноги уверенно нащупывают дорогу, а рука с тонкими сухими пальцами бережно держит меня за плечо.

— Тут я вырубился, а оклемался погодя чуть. Слышу — стоят надо мной двое и спорят, кончать меня или не надо. Один говорит: «Да ладно, пять кубов сориума и всё. Быстренько в холодильник». Второй ему отвечает: «Ну да, буду я на эту мразь костлявую ширево переводить. Звони дуболомам, пускай выбрасывают его за территорию. Он всё равно слепой, как крот, да и сдохнет там быстрей, чем тут. Нам в морге только спасибо скажут, чтоб не валандаться с этим скелетом».

Он снова замолкает, а я покрываюсь холодным потом, представляя, как же это — два голоса в темноте решают — жить ему или сдохнуть.

— Вытащили меня охранники, да и бросили на пустыре за центром. Сдохнуть бы мне, как собаке прибитой, да Артур взял меня к себе. Повезло, — Сай иронически кривит рот в усмешке.

— Да, повезло. Слепым сделали, а всё-таки живой, — не совсем связно бормочу я.

— Во-во, малый. Во всём своё везение есть, как сказала одна старуха на костре, когда сырые дрова гореть отказались, да вдобавок дождь пошел.

— Почему? — шепчу я, мысленно ругая себя за дурость и переживая потому, что он может меня не понять.

Он понимает:

— Почему я это тебе рассказываю, малыш? Слух у меня музыкальный, — смеется Саймон. — Всё я вчера слышал вечером про тебя, про родичей твоих. Мы с тобой одинаковые, как близнецы от разных матерей, — смеется он.

— Ты не ответил, — неожиданно для самого себя упрямо говорю я.

— Настырный ты малый, — добродушно ворчит Сай. — Ты — жертва этого мира, ты ни в чём не виноват, но на тебя валятся горести и беды. Но тебе повезло — ты живой, ты у хороших людей, и если Артур захочет, то ты не пропадёшь, малыш. А ты не пропадёшь, — ухмыляется он.

— Жертва? — спрашиваю я.

— Это Чарли может говорить умно, а я не могу. Он-то слово это и сказал как-то — «жертва», а я запомнил. Потому как мысли эти у меня в башке бродили, как овцы потерянные, а я не мог словами их выразить. А тут нужное слово — и мысли в порядке.

— Значит, мы — жертвы? — спрашиваю я, пробуя на слух новое слово.

— Все мы жертвы, малыш, — тихо говорит Сай, — но мы-то в этом совсем не виноваты. Вот так-то, — он тяжело вздыхает и его рука на моем плече слегка подрагивает.

А может, это просто кровь так бьётся у меня в жилах.

Мои мысли разбегаются под натиском событий и людей, входящих в мою жизнь. Я кажусь себе маленьким червяком, медленно ползущим по улицам просыпающегося Города. Солнце, отражаясь от запыленных стекол, тусклыми бликами бьёт нас по лицам.