Сборник - Важнейшее из искусств

Я отошел в сторону и снял черные очки. Все-таки меня здорово утомляла эта нездоровая страсть Меба к максимальной точности во всем, что касалось текста. И если мой герой должен был появиться в этой сцене в черных очках, то Меб заказал полтора десятка отменных, не темных, не коричневатых, не серовато-прозрачных, а действительно черных, непроницаемых, как ночь, очков. В них я почти ничего не видел, что, в общем-то, было не так уж важно. Зато даже самый придирчивый и внимательный зритель, глянув на мое полноэкранное лицо, совершенно точно отметит, что на мне, как и полагается, именно черные очки.

Я еще раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что в сцене гонки за мотоциклом Меб согласился снимать дублера. И это дублер, а не я до синевы обморозил щеки и пальцы рук и ног и валялся теперь в одной из больниц Мюра, постоянно атакуемый Мебом, которому не терпелось переснять финал гонки за Буцефалом. Каскадер стонал в трубку, не решаясь хамить, но и не имея сил для нормального человеческого общения.

Сейчас Меб, дав группе минуту передышки, снова свирепствовал и выл, приложив к уху полностью скрывшийся в ладони мобильный, и требовал, чтобы сестра срочно передала трубку Яну; и по всей видимости, Ян не собирался ее брать, отчего Меб пришел в чудовищную ярость. Размахнувшись, запустил телефон в снег, после чего несколько раз чертыхнулся. Отошел. Наклонившись, поднял телефон и принялся чистить его от снега, бормоча и сплевывая. Его помощница Мила, с термосом кофе в одной руке и маленькой пластиковой чашкой в другой, наблюдала за ним с возрастающим ужасом.

Бедняга, подумал я, еще в точности не зная, кого именно мне жаль в большей степени: завернутого в бинты Яна или нашего полоумного режиссера, но Меб тотчас же разрешил мои сомнения, потому как, что-то яростно бормоча, вдавил большим пальцем кнопку «1».

– Уважаемый, – начал он обиженным голосом, – вы хотите кино?! Или вы хотите халтуру?! Я режиссер, я умею снимать кино. Но я не привык к тому, что все вокруг валяют дурака.

Бедняга, снова подумал я, на этот раз уже точно имея в виду Яна, которому теперь придется забыть о спокойном окончании лечения.

Я повертел очки в руке, подумывая, не нацепить ли их снова. Солнце, отражаясь от снега, со всех сторон било в глаза, так что, даже прищурившись, нельзя было различить вокруг ничего, кроме смутной глыбы здания отеля, второй такой же в стороне да пятен трейлеров. Но в очках все-таки было значительно хуже. Я почти ощупью добрался до Буцефала, на котором, в полном боевом облачении и с дотлевающей сигареткой во рту, восседала Моник, а возле нее суетились инструкторы, упакованные в добротные фирменные лыжные костюмы и маленькие шапочки, делавшие их живым воплощением унисекса. Чего нельзя было сказать о единственном чаде покойного брата господина дю Барнстокра. Я в очередной раз подосадовал, что мне не перепало по сценарию ни одной более-менее скандальной сцены и даже поцелуя с Моник.

Тень от ее взъерошенной ветром прически упала мне на лицо, и я наконец смог разлепить глаза. Рабочие неторопливо снимали вывеску с резными буквами «У Межзвездного Зомби», а у самого входа, криво прислоненная к стене, ждала своего часа старая траурная надпись «У Погибшего Альпиниста».

– Гуляете, инспектор? – вызывающе бросила Моник хрипловатым юношеским тенорком, выбросила в сугроб окурок и захохотала.

Буцефал взревел и рванулся с места, поднимая чудовищные клубы пыли и разгоняя пеструю толпу инструкторов.

– Эффектная штучка, Глебски?

Я вздрогнул и обернулся немного быстрее, чем полагалось бравому, закаленному в актерских буднях парню, и Симонэ захохотал, панибратски хлопнув меня по плечу:

– Эх, инспектор. Вы, я вижу, совсем потеряли голову.

Я был немного рассержен, как всегда, когда этот унылый шалун подкрадывался и, гаркнув что-нибудь, ржал мне в лицо, как полковая лошадь. Я хотел было напомнить ему, что я вовсе не инспектор и таковым никогда не был, да и не собираюсь. И что фамилия моя не Глебски. Но вовремя осекся, увидев приближающегося Меба. Пару недель назад великому Мебу Кревски неожиданно пришло в голову, что вся история будет выглядеть значительно бодрее и достовернее, если мы, его покорные рабы, максимально отождествимся с нашими персонажами. И с этой целью мы вот уже который день называли друг друга господами Глебски, Симонэ, Андварафорсом и, с переменным успехом, дю Барнстокром, поскольку сам Казик с большим трудом справлялся с фамилией своего персонажа. Для меня же камнем преткновения оставалась Моник. Я совершенно не мог перестроиться и называть ее Брюн и «дитя мое», что у Казика выходило естественно и проникновенно, у Андварафорса обольстительно, а у Симонэ просто пошло. Для меня она оставалась Моник, женщиной, которую я боготворил. Которой бредил, как школьник, и каждый раз просыпался за секунду до того, как развязные сны нарушат хрупкую границу этого целомудренного поклонения. Для меня она была Моник. Моник Брен. Разговоров о ней я настойчиво избегал, а моя недостижимая звезда, занятая романом с Олафом, худосочным инструктором по имени Ежи и одним из осветителей, редко разговаривала со мной в свободное от съемок время, поэтому моя неспособность точно исполнять новую прихоть Меба не слишком бросалась в глаза.

Я уже порядком устал от всех этих фанаберии Кревски, штук Симонэ и этого паршивого фильма. Но стоило мне подумать о неустойке, которую я едва ли выплатил бы и за десять лет ежедневных восьмичасовых ужимок в рекламных роликах, а уж тем паче вспомнить о ребятах загадочного Господина «Уважаемого», пару раз прибывавших на съемки для усмирения непокорных, как шалун Симонэ уже совершенно не казался достойным даже самой крошечной презрительной тирады. Я решил не напоминать игривому физику своей настоящей фамилии, тем более что звали меня, по счастью, Петером.

– Слушай, Петер, – словно прочитав мои мысли, доверительно наклонился к моему уху Симонэ. – Хотите дам дельный совет насчет нашей знойной красавицы? В амурных делах я советчик не хуже Джакомо Казановы.

Установившийся у меня в душе покой оказался на удивление недолговечен. Я уже готов был сорваться и наговорить Симонэ непростительных дерзостей, но меня спас милостивый случай в лице дивной госпожи Мозес.

– Симон, – нежно прозвенела она, распахнув окно своей комнаты, – вы не видели господина Андварафорса? Ах, господин инспектор! Добрый день!

Ольга была прелестна в отливающем серебром платье, с просто, без изысков забранными на затылке сияющими, как лунный свет, волосами. Гнев мой мгновенно улегся, и я приветливо помахал ей в ответ, мысленно сетуя на свою излишнюю отходчивость. Симонэ, отчаянно жестикулируя, принялся предлагать госпоже Мозес возможные варианты местопребывания Олафа Андварафорса. Из отеля выскочила маленькая Кайса и, хихикнув в рукав, понесла во второе здание пачку белоснежных пододеяльников. Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке, руки у нее были голые, сдобные, и голую сдобную шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин. Я проводил ее взглядом до самых дверей второго корпуса.