Юрий Леляков - Великая тайна Фархелема
Герм же и познакомил Джантара с Ратоной Иаганой и Лартаяу Аларифаи, с которыми успел встретиться накануне. У Ратоны, полухафтонга-полууиртэклэдца из Тисаюма, было вовсе странное и загадочное свойство: склонность к кожной аллергической реакции на одежду из некоторых видов ткани (из-за чего он и присутствовал на том медосмотре лишь в набедренной повязке из особого, биологически инертного, и обычно применяемого лишь где-то в технике материала. И не то, что ему не могли достать больше такой ткани — но как чувствовало себя тело в одежде из неё…). Конечно, возникали проблемы — как по пути из Риэланта в Тисаюм и обратно, так и на самом обследовании (где в тот раз его даже водили по кабинетам отдельно от остальных, чтобы случайно не коснулся чьей-то одежды. Хотя опасно было лишь, если — влажной или потной кожей, и то — на некоторых участках тела. Это уже потом, со следующего раза, всех снова, как раньше, стали полностью раздевать…). Точно же причину такой странной аллергии установить не удалось, как не удавалось и бороться с ней. Ратона даже рассказал: какой-то препарат едва не привёл к остановке то ли сердца, то ли дыхания — так что решено было не рисковать, предоставив ему жить с этой странной и не поддающейся никаким воздействиям аллергией. Но без «психиатрических» сомнений не обошлось и тут: подозревалась и симуляция, которую не удавалось разоблачить, и загадочный невроз, лишь внешне маскирующийся под аллергию — и всё это тоже значилось под вопросом при формулировке «труднообъяснимый общественно значимый феномен»…
И уж как странно перекликалась со случаями их всех история Лартаяу — полухафтонга-полулоруанца из Амариоли (города на самой окраине зоны действия риэлантского мединститута, в той части Уиртэклэдии, что почему-то называлась Внутренней Лоруаной)… У него тоже случилась проблема с раздражением кожи (тут уж просто механическим) школьной формой, он решился снять её прямо в школе; а кто-то из учителей, истолковав это как нежелание следовать общепринятым моральным нормам, неуважение ко всем взрослым, и тому подобное, поднял совсем уж бредовый скандал — и Лартаяу тоже решился поставить вопрос: зачем ему эти лишние школьные трудности, если сам он может учиться быстрее? И в итоге — тоже привело к формулировке «слабость нервной системы», отягощённой психиатрическими подозрениями…
И что делать — особорежимники и их семьи соглашались на такое во избежание худшего: интерната психиатрического профиля, потери оставшегося здоровье из-за школьных перегрузок, да и мало ли ещё каких и чьих попыток некомпетентного вмешательства в их судьбы для подгонки под «приемлемый обществом» стандарт. Так, числясь неполноценными, спасались те, кто при ином отношении общества к их проблемам наверняка были бы для него полезнее многих взрослых…
…А потом они ещё раз, уже все вместе, встретились в гостинице при мединституте, где жили во время обследования, и разговор затянулся почти до ночи — так многое хотелось сказать друг другу. И хотя говорили в основном об увлечениях, интересах и личных проблемах каждого — речь неизбежно заходила и о беспокоившем всех, и к тревоге за личное будущее примешивалась необъятная тревога мировых, планетарных масштабов — ощущавшаяся даже в том, как изменились у всех первоначальные планы и намерения… Минакри рассказал: сперва он увлёкся химией, затем через (биохимию и биофизику) стал больше склоняться к изучению глубинных механизмов целительства, и вообще физических полей живых организмов (кстати, оказалось: он — внук известного целителя Кейн Брона!), но теперь его увлекали вопросы эволюции общественного сознания: формирования и развития научных, политических, религиозных идей… Донот (с таким-то феноменом) тоже по мог не увлечься тайнами биоэнергетики, но больше — космической эволюцией небесных тел, и особенно планет (что, как недавно казалось, вскоре мог бы изучать на месте, а не лишь по косвенным наблюдательным данным. Уж побывать хотя бы на Тарменехе — казалось так близко и реально!)… На скорый выход человечества Фархелема в космос рассчитывали и Герм, и Лартаяу, но больше имея в виду другое: работу на орбитальной, заатмосферной обсерватории. (Правда, Герм и так уже вёл наблюдения как астроном-любитель, зато Лартаяу избрал путь астрофизика-теоретика, готовясь к работам, вряд ли возможным в домашних условиях: по общим вопросам космологии, звёздной эволюции, поискам планет у других звёзд, наблюдениям сверхдальних внегалактических объектов, освоению наблюдательной астрономией тех диапазонов волн, что, поглощаясь атмосферой Фархелема, практически не доходили до поверхности…) Но теперь — и эти планы будто отступили вдаль: Донота, Герма и Лартаяу тоже увлекли идейные поиски нового времени, размышления о ситуации в обществе, из-за которой и отодвигались в неопределённость прежние ожидания… Ратона же — вовсе не успел определиться с основной сферой интересов, оставаясь на перепутье между медициной и биологией (неудивительно, учитывая аллергию), археологией (где могли пригодиться его способности к биолокации), и исследованиями глубинных уровней строения материи — но теперь и его увлекли вопросы прежних идейных исканий человечества Фархелема, и их связи с нынешними… И тогда же Джантар рассказал остальным о Фиар и Итагаро — и все будто почувствовали: между ними, включая и тех, отсутствовавших (хотя на самом деле и Фиар была поблизости, в той же гостинице, но в «женском» крыле), как бы возникли незримые нити связи, даже образуя некий круг — где притом будто не хватало ещё кого-то…
…И однако — затем Джантар мог часто видеться лишь с Фиар, живя с ней в одном городе, остальных же встречал от случая к случаю, на обследованиях. И всякий раз они возвращались к вопросам, поднятым в первом разговоре, и чувствовалось: перспективы — всё неопредёленнее и тревожнее. И даже не столько личные (хотя тут лишь целительские способности Фиар говорили сами за себя, да ещё Герм и без специального образования был уже состоявшимся астрономом, у остальных же перспективы этого образования были весьма туманны) — сколько именно в связи с общей ситуацией…
А для самого Джантара, при всей разносторонности его интересов — именно это направление становилось главным, ведущим делом жизни (тем более, и было продолжением тех, прежних поисков, о которых напомнила газетная публикация его старых дневников)… Пытаясь понять происходящее, он взялся за изучение всей доступной литературы по истории, философии, психологии, социологии; затем, поняв, что не находит там ответов, стал уделять больше внимания медико-биологическим сторонам проблемы, изучая физиологию и даже психиатрию — но и там не мог найти ответов: какие механизмы в устройстве общества (или психике отдельного человека) ответственны за такое? Не объяснять же всё было — тем, что некоторые возрасты в жизни человека считались кризисными! (Это означало повышенный риск психофизиологических проблем, но не фатальную предопредёленность — чтобы относиться ко всем людям этого возраста как потенциальным преступникам и сумасшедшим. Увы, практически к подросткам — так и было, в отличие от людей шестого десятка лет, чей кризис редко упоминался за пределами медицинской литературы.) Не давали ответа и всевозможные, часто взаимно противоречивые, концепции исторической ритмики, и просто аналогии — ведь в том-то и дело было: никогда прежде человечество Фархелема не знало эпох столь бурного, почти взрывного роста и развития во всех сферах жизни, и ни от какого поколения не требовалось усвоить такие объёмы информации — вот и нельзя было свериться с опытом какого-то из прежних поколений: что делало и думало оно, когда его сперва увлекли столь многообещающими перспективами, взвалив такую нагрузку и историческую ответственность, а потом грубо сдержали, будто убрав с пути уже близкую цель, так что впереди была лишь глухая преграда (или напротив — пустота, пропасть)… А всё будто и проваливалось, как в пропасть или бездонный колодец — в тупую, хмурую, беспросветную унылость «насущных нужд», и силы общества будто выкипали в бесплодных спорах по разным поводам и без видимых причин…