Павел Молитвин - Возвращение Ктулху

Наверное, следовало бы отказаться и не лезть в это темное дело. Но я не мог оставить старого друга в таком состоянии — если бы с ним что-нибудь случилось, я не простил бы себе этого.

— Хорошо, — согласился я. — Поехали.

Мы проехали несколько миль в сторону Данвича, этой самой гиблой дыры в Массачусетсе, и притормозили около большого замшелого камня, бог весть с каких пор стоящего у дороги. Должно быть, когда-то он скатился с горы, чью вершину от нас скрывал дремучий лес.

— Здесь, — сказал Элайя дрогнувшим голосом. И замолчал надолго.

— А где же дом? — попытался я вывести его из комы.

— Дом… — повторил он. — Дом там, выше… Ладно, пошли.

Мы стали подниматься вверх по склону, причем Элайя не проявлял особой прыти, поминутно оглядываясь по сторонам, а мне приходилось тащиться следом. Лесная тропа, по которой мы шли, совсем заросла — должно быть, ей не пользовались много лет. Ветки деревьев задевали за лицо и одежду. И честно говоря, чем дальше, тем больше я злился на старого друга за это непредвиденное путешествие. Когда я уже хотел открыто заявить ему об этом, мы наконец пришли.

Дом на поляне действительно выглядел довольно старым и зловещим — впрочем, в округе много таких домов, и некоторые даже с обитателями…

Увидев этот мрачный призрак прошлого, Элайя охнул и остановился.

— Что, сердце? — испугался я.

— Ничего, ничего… — прошептал мой друг. — Просто он совсем такой же, как в моих снах. Ты тоже видишь его, Рэй? Тут нет ничего необычного?

— Дом как дом, — пожал плечами я. — Здесь что, когда-то жил твой дедушка?

— Дедушка? — нервная гримаса перекосила лицо Элайи. — Н-нет… Слушай, прежде чем мы войдем внутрь, я должен поведать тебе одну историю. Это история моего детства. Она, наверное, покажется тебе безумной, но ты можешь потом проверить ее в полиции штата. Впрочем, всех подробностей я не рассказал даже им…

Ты знаешь меня как Элайю Новака, но моя настоящая фамилия — Лэмб. Мои родители, Питер и Джессика Лэмб, были родом из Бостона. Они погибли в автокатастрофе на горной дороге близ Данвича. Мне было тогда шесть лет, и я выжил. Меня нашел и забрал к себе человек в черном балахоне. Я никогда не видел его лица. Впрочем, может, и видел, но теперь не могу вспомнить… Он учил меня какому-то колдовству, Рэй, и часто запирал на чердаке — видишь, под двускатной крышей, где забито досками окно? Человек в черном сажал меня на маленький коврик с узорами — вроде тех, которыми пользуются арабы, — и зажигал старинную масляную лампу с багровым пламенем, источавшую терпкий аромат. Багровый свет озарял бревенчатые стены чердака, кругом шевелились тени… А потом эти стены исчезали, открывая безграничную тьму. Там гулял ветер и слышалась музыка, Рэй. И оттуда приходили чудовища.

Я не могу вспомнить, как они выглядят. Каждый раз, когда я вижу это во сне, то просыпаюсь с криком ужаса, в холодном поту. И в памяти остается только ощущение чего-то изменчивого, извивающегося, бесконечно чуждого разуму человека. Иногда мне кажется, если я приму то, что вижу, Рэй, то уже не буду таким, как прежде… Как ты думаешь, можно сойти с ума во сне?

Но что интересно, Рэй, в детстве я совсем их не боялся! Мне кажется, мы проводили вместе немало времени и даже играли, хотя теперь и представить страшно, во что. Потом я сбежал оттуда и, добравшись до человеческого жилья, рассказал обо всем. Только о чудовищах умолчал. Должно быть, я был умен не по годам, и смекнул, что к чему. Иначе, как пить дать, загремел бы в психушку, и никогда не завел бы таких приятных знакомств, как с тобой, Рэй!

Я видел, что Элайя пытается шутить — как всегда, неудачно. Но мне было совсем не смешно слушать эту безумную, но почему-то убедительную в устах моего друга историю посреди дремучего леса, тревожно шумящего на ветру, в двух шагах от зловещего старого дома, под хмурым осенним небом.

— Потом я попал в приют, — продолжил свое повествование Элайя. — Не очень-то веселое было время… Но скоро меня усыновили Новаки, и с тех пор я живу под этой фамилией. Я никому не рассказывал свою историю, даже самым близким друзьям. Ты — первый!

Наверное, я должен был гордиться такой честью, но мне было как-то не до того. Однако теперь я начинал понимать многие странности в поведении Элайи — очевидно, они были вызваны душевной травмой, полученной в детстве. Если бы тогда с ним поработал психолог, все могло сложиться иначе… Хотя нет, какие в те годы были психологи!

— Теперь ты понимаешь меня, Рэй? — обратился ко мне друг. — Я хочу пройти этот путь до конца, вернуться к истоку моих страданий. Ты видишь — я старею, и меня начали мучить кошмары из детства. Сорок лет прошло, а этот проклятый дом стоит и ничуть не изменился!

— Чего же ты хочешь? — нетерпеливо спросил я. — Спалить его?

— Может, и спалить… — задумчиво протянул Элайя. — Но прежде я поднимусь на чердак и посмотрю, что там. Пошли!

Я видел, как ему страшно, это чувство передавалось и мне, но вместе с тем я ощущал его решимость покончить с томящей неопределенностью, которая иногда бывает похуже любых чудовищ.

— У тебя есть какое-нибудь оружие? — на всякий случай спросил я.

— Да, револьвер, — деловито кивнул он. — И электрический фонарь. И непромокаемые спички. Я во всеоружии, Рэй, бояться нечего!

Собравшись с духом, мы отворили незапертую дверь, поддавшуюся с леденящим сердце скрипом, и вошли в старый дом.

Дом оказался пуст. В нем не было даже мебели. Только пыль да паутина, а еще — застарелая вонь от плесени и гниения. Удивительно, как он еще стоял.

— Забыл сказать, — проговорил Элайя, водя лучом фонарика вокруг. — После моего заявления полиция побывала здесь, но никого не нашла. Человек в черном балахоне исчез… Да собственно, его никто и не видел, кроме меня. Зато там, во дворе, они раскопали кости — большие, маленькие… Их нельзя было опознать, но сразу вспомнили тех, кто пропал без вести в этих краях. Я читал об этом в старых подшивках газет, много лет спустя… Писали, что здесь орудовал сумасшедший убийца, и меня, возможно, ждала участь его жертв, если бы не чудесное спасение. Кстати, я так и не помню, как это произошло…

Нельзя сказать, чтобы это дополнение к рассказу сильно обрадовало меня. Впрочем, скорее всего, тот маньяк, хоть его и не поймали, давно мертв, а не шляется до сих пор по лесам — в конце концов, прошло сорок лет!

Обойдя дом и убедившись в его полной заброшенности, мы поднялись на чердак. Ступени тоскливо скрипели под нашими ногами, но выдержали. Дверь во тьму отворилась почти бесшумно…