Сборник - Важнейшее из искусств
– Глебски! Инспектор! – Я вздрогнул, когда Меб склонился к самому моему лицу и что есть силы гаркнул: – Перестаньте так смотреть!
– Как? – переспросил я, отчего Кревски подпрыгнул и понесся вдоль стола.
– Брюн, дитя мое, – с едва сдерживаемой яростью набросился он на Моник, – спрячьте, в конце концов, под стол ваши признаки пола. Вы понимаете, что вы должны быть постоянным источником сомнения: парень или девушка? Вы – Чадо! Ссутультесь, что ли. А то в глазах нашего инспектора вместо мучительного угадывания отражаются ваши, извините за выражение, буфера!
В уголках губ Моник залегли морщинки, она медленно стянула с носа огромные, закрывавшие половину лица очки.
– Послушайте, Кревски!… – рявкнула она. – Когда мы с вами подписывали контракт, вы прекрасно видели, что у меня они есть! Вы замотали меня какой-то зеленой дрянью… – Моник ткнула себя пальцем в большую, высоко колыхавшуюся над столом грудь, стянутую ярко-салатовой лентой. – Так замотайте такой же глаза нашему инспектору и нарисуйте потом на них на компьютере такое выражение, какое вам надо. Я по вашей указке, Кревски, не могу сделать так, чтобы у меня в одночасье изменилась фигура! Зачем вы вообще тогда брали меня на эту роль, если вам нужен не талант, а отсутствие признаков пола?!
Симонэ всхрюкнул. Все, абсолютно все, кроме самой Моник, знали или догадывались, что Моник была не просто единственной настоящей звездой фильма – она прилагалась к огромной куче денег, отваленных Мебу на его гиблый проект, и, по словам Симонэ, приходилась кнопке «1» единственной и беззаветно любимой внучкой. Меб на мгновение замер, его глаза горели дьявольским огнем, но через секунду складки на лбу расправились. Он оглядел комнату в поисках новой жертвы, и его прищуренные, страшные глаза остановились на охране Мозеса. Дядечки оторопело уставились на режиссера и, запихнув в карманы брякавшую в пальцах мелочовку, вытянулись в струнку.
– Уберите их! – заорал Меб, вращая глазами и медленно наливаясь багровым апоплексическим румянцем. – Уберите, так их! Мне не нужны в кадре эти постные рожи.
– Уважаемые, не могли бы вы подождать вон там? – защебетала Мила.
– Не положено, – загудел в ответ старший охранник, дергая пуговицу пиджака. – У нас инструкции.
– Нет, я этого не вынесу! – надсаживался Меб. – Я убью их! Убью и съем, чтобы уничтожить улики. Я творец! Я художник, а не… – Кревски поперхнулся, закашлялся и продолжил тихим сиплым и злым голосом: – Я режиссер! – Он поднял палец и ткнул им в воздух. – Режиссер! И эта моя картина! И я не позволю каким-то обалдуям погубить мне основную сцену. Вы понимаете?!
– Не положено, – снова прогудел старший из охранников, а младший принялся затравленно оттягивать пальцем ненавистный ворот рубашки.
Величественный и неприятный, господин Мозес молчал и, казалось, почти не обращал внимания на происходящее, поскольку был занят тем, что как-то странно перемигивался с великолепной госпожой Мозес, которая, похоже, не считала такое поведение чем-то из ряда вон выходящим и отвечала чудаковатому старику кротким и внимательным взглядом.
– О боже мой! – вопил Меб.
– Не положено, – гудел охранник.
– Я… Я!!!
– Да перестаньте вы, Кревски, – юношеским тенорком отозвалось со своего места мстительно ухмылявшееся чадо покойного брата господина дю Барнстокра. – Ну, если у них инструкции, замотайте их этой зеленью, потом заштрихуете. И за столом веселее будет, а то инспектор совсем заскучал после того, как вы ему запретили пялиться на мою грудь.
Я, по правде сказать, смутился и закашлялся. Симонэ зашелся замогильным хохотом, дю Барнстокр и Сневар неодобрительно покачали головами, а Олаф ослепительно улыбнулся Моник, как бы показывая тем самым, что он никакого запрета не получал и не намерен лишать себя удовольствия наслаждаться видами зеленого скотча.
– А я предпочитаю белый, – хрустальным голоском оповестила госпожа Мозес. – Зеленый такой утомительный. Когда мы останавливаемся в отеле, Альберт всегда заказывает только лучший номер, и я непременно настаиваю, чтобы там все было белым.
Ольга обворожительно улыбнулась Симонэ, отчего тот приосанился и впился в нее жадным взглядом. Как оказалось, восхитительная Ольга великолепно усмиряла диких зверей, и Меб, уже набравший было воздуху в грудь, чтобы произнести очередную тираду, замолчал и медленно перевел взгляд на прозрачные глаза госпожи Мозес.
– Вживаетесь?! – одобрительно пробормотал он. – Вживайтесь. – И он с усилием потер рукой лоб, словно вспоминая, о чем так страстно говорил за минуту до этого.
Казалось, инцидент исчерпан, и Моник уже бросала на госпожу Мозес благодарные, слегка омраченные оттенком ревности взгляды, однако тут в кресле зашевелился камзол:
– Действительно, однажды мы сняли номер, в котором не было ни единого белого предмета. Я не мог такого допустить, не будь я Альберт Мозес. Пока мы заполняли бланки, они заменили мебель, обои и даже поменяли сантехнику.
От такого неуместного и грубого заигрывания с режиссером мы несколько опешили, а Мозес, словно не замечая всеобщей неловкости, захохотал и, подавшись вперед, даже похлопал меня по руке, бормоча сквозь хохот: «Представляете, даже джакузи…»
– О, это было восхитительно, – захлопала в ладошки Ольга и рассмеялась нежным и искренним, звонким, как хрустальный колокольчик, смехом.
Не собираясь отставать от прекрасной госпожи Мозес, грудным, с мальчишеской хрипотцой голосом захохотала Моник. Симонэ прикрыл глаза и дополнил какофонию своим рыдающим гоготом.
Мне подумалось, что все они очень, даже слишком хорошие актеры, потому что каждый был чудовищно, гротескно неестествен, и при этом в одно мгновение в комнате стало весело и как-то по-дружески приятно и тепло. Даже Мозесовы дядечки немного скривили привычные к угрюмой неподвижности лица. К ним мгновенно подскочили бойкие дамочки-костюмерши и принялись снимать мерки.
Я откинулся на спинку стула и заметил, как из моего рукава выскользнул на стол маленький, сложенный в восемь, а может быть, даже в шестнадцать раз белый квадратик бумаги.
«Ай да Мозес!» – подумалось мне. Почему-то мысль о том, что в нашей компании появился очередной унылый шалун, была мне до крайности неприятна, однако я снова наклонился к столу и, накрыв бумажку ладонью, как можно незаметнее переложил ее в карман брюк. Чтобы хоть как-то оправдать свой жест, я со скучающим видом вынул из кармана брелок и несколько раз крутанул его на указательном пальце.
Во внезапно воцарившейся атмосфере непринужденного веселья мой жест и скучающий вид выглядели нарочитым дендизмом. Сидевший напротив меня дю Барнстокр удивленно посмотрел на мои руки, а господин Сневар послал в мою сторону едва заметный иронический взгляд.