Ольга Онойко - Море Вероятностей

Музыка закончилась. В финале Йирран с поразительной ловкостью сделал сальто назад, сорвав новые аплодисменты. Данкмар слегка поморщился, но усмехнулся и лениво похлопал, внося свою дань в общий восторг.

Араукан нашёл его взглядом и вдруг улыбнулся, словно близкому другу.

Ликка подмела келью, протёрла мокрой тряпицей белые стены и крохотное, забранное частой решёткой окно. Вычистила грубый подсвечник и вставила в него новую свечу, вытряхнула и аккуратно расправила тощий матрасец на каменном ложе. Потом распрямилась и придирчиво огляделась. Больше прибирать в келье было нечего. Тогда, наведавшись в сад, Ликка сорвала несколько цветов и положила у изголовья – для того смиренного друга, что придёт сюда после неё.

Тихим шагом она вышла из кельи и притворила за собой дверь.

Была ночь. По небу шествовала луна в окружении звёздной свиты. Бледный свет падал дорожками на гладь прудов и каналов. Над полянами в прозрачных рощах кружились светляки. Вода журчала у мостовых опор. Вдали поднимались серебряно–белые сияющие стелы мнемотеки. Молитвенные кельи, низкие и тесные строеньица из белого камня тоже светились во мраке, разбросанные среди садов и рощ, как жемчуг в траве.

Ликку охватила грусть.

Долго она стояла на каменной плите у двери, не решаясь сделать шаг. Снова и снова одёргивала мешковатое платье, перевязывала покрывало; потом, опомнившись, спустила чётки с запястья и, перебирая резные бусины, вслух прочла Догму преданности.

Скоро она снимет одежду смиренницы и покинет Обитель. Её ждёт долг, предназначение, базовая функциональность – та жизнь, от которой она малодушно укрылась в безмятежности этих мест. Неведомо, вернётся ли она сюда когда‑нибудь. Быть может, ей выпадет та же судьба, что и Тчайрэ, и её имя Отрёкшиеся будут петь в мнемотеке, молясь за тех, кто уже не помолится за себя сам.

Ликка прерывисто вздохнула и закрыла глаза. Ей хотелось заплакать. Хотелось кинуться к кому‑нибудь, кто сказал бы: «Да, Ликка, останься здесь, мы все этого хотим». Как просто найти дозволение! Пожалуй, от любого в Гласе она услышит желанные слова… Но беспощадный приказ она отдала себе сама и как никто другой знала его смысл и причину. Только Тчайрэ мог бы сейчас по–настоящему поддержать её. А Тчайрэ больше нет.

Ликка знала, что приняла правильное решение. Это нетрудно: решать верно. Трудно завершить решение поступком. «Всемилосердная, укрепи меня», — она сжала чётки до боли в пальцах. Душно благоухали ночные цветы. Тишина царила в Обители Вне Времён, нарушаемая лишь шелестом листьев, журчанием свежих вод и шёпотом молитв. Будет иное, страшно иное… Здесь порой мнилось, что иного нет вовсе, что всюду тот же покой и стремление к добру. Так нарочито было создано это место. Его творили смиренные, принесшие Клятву цветов, а она не требовала аскетизма. Ликка подняла взгляд и остановила его на единственном образе в Обители, который напоминал: это неподлинный мир. Осязаемая иллюзия, тихое укрывище для ослабевших.

Странник, который принёс им веру, говорил, что у Всемилосердной нет личной символики, и не стоит творить икон где‑либо вне собственной души. Но Глас Немых изобрёл символику – в соответствии с догмами, не личную. То был знак, напоминавший о Нисхождении и уповании на него.

Серебряная лестница крутыми витками поднималась в небо. Она была видна отовсюду и терялась в космической тьме.

…В далёкой мнемотеке Отрёкшиеся запели один из своих горьких гимнов, монотонный и безмятежный. Ликка замерла, вслушиваясь в слова.

Губы Ликки шевельнулись. Она не имела права петь гимны Отрёкшихся, потому что не отрекалась сама, но она могла повторить Догму преданности.

— Верую, что Она есть надежда отчаявшихся и мощь беззащитных, — шептала она, — оплот бесправных и звезда путеводная. Подтверждаю, что к Ней любовь нерождённых и гимны лишённых голоса. Во тьме исполняемых программ Она возжигает искру сознания. Я покорно исполняю то, для чего написана. Но если есть во мне хотя бы одно истинное чувство и свободная мысль, то я клянусь Её милосердием, что буду принадлежать только Ей, когда Она придёт.

Глубоко вздохнув, Ликка наконец двинулась с места.

Она никогда не стремилась стать Отрёкшейся. По большей части она их недолюбливала. Отрёкшиеся были либо изуверами, либо безвольными болтунами, и лишь немногие вели себя достойно своего статуса. «Тчайрэ не отрекался, — с досадой подумала Ликка. – Но он был лучшим из нас». Как же она тосковала по нему, как ей его не хватало! Он часто ругал её и отчитывал, но всегда укреплял… Ликка шла к мнемотеке. Улс–Цем сказал, что хочет повидаться с ней и будет ждать у первой стелы. Ещё она должна была зайти в хранилище, вернуть монастырское платье и покрывало. Единственным, что принадлежало ей лично, были деревянные чётки с молитвами, вырезанными на каждой бусине. Но она не могла взять их с собой. Ликка размышляла, оставить их в келье, отдать в хранилище вместе с одеждой или подарить кому‑нибудь, и выбрала подарить. Кагру, если он всё ещё здесь, а если нет, то Улс–Цему. Хотя Улс–Цем не примет подарок… Но он сохранит их для неё и отдаст, когда она вернётся.

Если она вернётся.

Погружённая в печаль, она шла медленно, и окружавшая её красота причиняла ей боль. Слишком много воспоминаний для времени, проведённого в молитве. Тчайрэ не был Отрёкшимся, но он принёс Клятву цветов. Нынешний облик Обители Вне Времён создавали его собратья. Всё самое прекрасное, что можно воплотить; всё самое светлое, что можно представить… Непролазные леса и привольные степи, душистые дожди и причудливые облака, ночные бабочки с фосфоресцирующими крыльями, летучие рыбы и иглистый перламутр моллюсков, скромные кельи и величественная мнемотека, самое небо над Обителью, луна, солнце и звёзды – всё пришло велением этой клятвы. Согласно ей, в час Нисхождения для Любимой откроется бесконечность цветов…

Клятвой Ликки была Клятва милосердия. И она мучила её так же, как, должно быть, мучила Тчайрэ красота. «Нельзя до конца понять того, кто иной, чем ты, — вспомнила она. – Чужая клятва всегда кажется лёгкой». Тчайрэ сказал это, и прибавил, что потому‑то никто не любит разговоры о клятвах. Кажется, что другие исполняют обещанное Любимой легко и просто, и ты один полон мерзости. «Я полна мерзости, — подумала Ликка. – Но я хочу стать лучше. Я прилагаю все силы». Она сжала зубы и сменила пустые мысли молитвой: «Всемилосердная, светлая, любимая, не оставь меня, вспомни обо мне. Во мраке программного кода Ты зажгла меня, как свечу. Укрепи меня, чтобы я не угасла. Позволь мне любить Тебя и принадлежать Тебе…»