Андрей Хуснутдинов - Гугенот
Внутри декораций никого не было. На крашеном полу лежала золотая брошь. К фанерным стенам-панелям в беспорядке прикреплялись черно-белые репродукции с изображением потрепанных обоев. На одной из фотографий оказалась свастика, на другой часть граффити по-немецки: «Belsatzar ward in selbiger Nacht…» По-над панелями, точно горшки на заборе, торчали короба погашенных прожекторов. Подорогин вопросительно обернулся к режиссеру. Тот спрятал за спину полотенце и указал кивком на декорации. Подорогин снова посмотрел на брошь и увидел, что, хотя лежала она недвижно, блики света на ее гранях были смазаны так, будто основание, на котором она покоилась, вибрировало с высокой частотой. Ступив одной ногой внутрь декораций, он понял, что пол мнимого подвала составляла площадка подъемника, вроде той, которая поддерживала саркофаг со скафандром. Он усилил нажим и ощутил, как податлива эта поверхность и как недалеко внизу железо цепляется за железо. Взмахом кисти бородач дал ему знак идти и встать посреди декораций. Подорогин повиновался. Неравномерными толчками площадка пошла вниз.
Спуск занял не более минуты, однако Подорогин не мог сказать ни того, с какой скоростью шла площадка, ни того, какой глубины она достигла в конце концов. Единственное, что он чувствовал наверняка, так это то, что музыка становилась тише, а воздух теплее и суше.
Когда площадка встала неподвижно, он попробовал на глаз оценить глубину спуска, однако в запыленной темноте было уже мало что разобрать.
Он находился в комнате с дощатым полом. Стояла тишина. Сумеречный желтоватый свет пробивался из приоткрытых дверей. В углу слева кто-то храпел в кожаном кресле. В молочном киселе окна лоснился винтовочный штык. Справа была забранная ковром лестница на верхний этаж, поодаль, в глубине неосвещенной прихожей с гардеробом и шеренгой обуви вдоль стены — парадная дверь. Не чуя под собой ног, Подорогин миновал прихожую, отпер дверь и спустился по крытому крыльцу. Лампочка на крылечном козырьке почти не давала света. Разлапистыми снежинками плясала мошкара. В обе стороны между фасадом и забором уходили призрачные силуэты ясеней. Подорогин притопнул: двор был мощен тесаным камнем. За калиткой обнаружился другой забор, едва не вдвое выше прежнего. В тесном пространстве среди ворот — потемневших от времени внутренних и недавно поставленных покосившихся наружных — находились две караульные будки. Калитка во внешних воротах была нараспашку. За ней лежала черствая грязь и стояла еще одна будка, провонявшая уборной и заросшая. Подорогин достал пистолет. Припоминая начерно этапы своего схождения, он рассчитывал расстояние до поверхности около семи-восьми метров, а то и более. Однако в небе мерцали звезды, ветер гнал по пыльной земле запахи цветения и печного дыма. Подорогин отломил из-под ног кусок глины и зачем-то бросил его через дом. Раздался плеск потревоженной листвы и глухой звук падения. Сонно забрехала собака. На фоне чуть тлеющего горизонта вырисовывалась колокольня. Вокруг колокольни разношерстными заборами щетинились спящие дома. Чувствуя сердцебиение, некоторое время Подорогин брел вдоль бесконечного лабаза и слышал, как с той стороны худого штакетника его провожал огромный, жадно нюхавший щели пес. Стена то проваливалась, то приливала, на одной из этих излучин он со всего маху налетел на скамейку и опрокинулся через нее в лопухи. Не отряхиваясь, точно пьяный, потрясая пистолетом, он шагал дальше, пока не уперся в боковой улочке в разящий мочой сруб, не передернул затвор и не выстрелил в землю. Песчинками ему ожгло щеку, он выругался, пнул сруб и пошел обратно. Думая, что возвращается к дому с яблонями, он вышел, однако, не к двойному забору, а на какой-то перекопанный, ветреный пустырь. Он опешил до того, что вскинул оружие. Через несколько шагов пустырь переходил то ли в кромешный обрыв, то ли в стоялую воду. Возле двойного забора Подорогин оказался случайно, заплутав в черном проулке со смердящей помойной кучей и шарахнувшись окна, в которое выглядывал граненый ствол пулемета с канавчатым, зашлифовавшимся по торцу кожухом радиатора. В подвальной комнате его ждал бородач-режиссер, переодетый в синее трико. По углам помещения горели жаркие софиты на штативах. Бородач указал на декор, перегораживавший комнату пополам. На укрепленном распорками фоне изображалась мужская фигура во френче, брюках галифе и яловых сапогах. К груди фигуры булавками прицеплялась бумажная мишень. Вместо головы зияла овальная брешь с заусенцами.
— И что? — сказал Подорогин.
Бородач поднял его руку с оружием так, что пистолет нацелился в мишень на груди фигуры, попросил не двигаться, зашел за декор и протиснулся в брешь лицом. Помня о выстреле в землю и о досланном в ствол патроне, Подорогин держал указательный палец не на спусковом крючке, а на косых насечках затвора. Неожиданно он понял: овальная брешь в то же время служила проушиной для головы между направляющими гильотинного лезвия. Он заглянул за фон, в который бородач с изнанки нежно давил ладонями. В темноте, метра через три, маячил еще один декор. Изображения на нем Подорогин не рассмотрел, а насчитал только штук десять брешей-прорезей для голов. Встав на прежнем месте и закрыв левый глаз, он обомлел: оба фона, подобно слоящимся планам стереокартинки, надвигались на него. В брешах брезжили лица. Откуда-то сзади вдруг раздался влажный, в самое ухо, шепоток:
— Так далеко замахнулись, так стреляйте!.. Нет, так — пожалуйста!
И тотчас в груди бородача появились две дымные дыры. Грянул оглушительный многоголосый вопль. Бородача снесло в темноту, а с потолка хлынула душная известковая взвесь.
Тут Подорогин сотворил весьма путаное, нелепое движение — вжав голову в плечи, крутанулся на каблуках, — и подскочил к кому-то из съемочной группы. Это оказался Фред. Подорогин плюнул коротышке в лоб и, оглушенный, как на скотомогильнике имени Свердлова, когда с контузией уха ему явилась уверенность, что пуля неспособна причинить смерть, что есть мочи, до рези в горле, заорал на несчастного. Фред отступил и что-то сказал, после чего Подорогин погнался за ним с пистолетом, пытаясь то огреть рукоятью по спине, то прицельно выстрелить на бегу.
В город его доставили на студийном фургоне, заваленном под потолок какими-то распорками и чехлами.
Адреса гостиницы по причине сорванных связок Подорогин сообщить не мог. Прокашлявшись, он лишь подал шоферу свою гостиничную визитку.
В вестибюле гостиницы один из охранников зачем-то двинулся за ним следом от дверей. Когда Подорогин свернул к лифтам, детина вежливо заступил дорогу и указал ему на волнистую золоченую табличку VIP-зоны, отгороженной от прочего холла аквариумом.