Сергей Пономаренко - Час Самайна

Гуляя, с Красной площади вышла на какую-то улицу, затем на другую и запуталась в их хитросплетении. Увидев тумбу с объявлениями, остановилась узнать, какие проблемы вол­нуют Москву и москвичей. На глаза попался серый листок, украшенный хитрыми загогулинами. Из него узнала, что се­годня вечером в большом зале консерватории состоится суд над имажинистами, в котором будут участвовать поэты Шершеневич, Мариенгоф, Есенин, Кусиков. Женя посмотрела на часы. До начала оставалось совсем немного времени, а она была в незнакомом городе, где ничего не знала. Решилась и взяла извозчика, сказав, что торопится. Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, изможденная лошадь повернула голову, по­смотрела на них с укором и не спеша тронулась с места. Всю дорогу извозчик щелкал кнутом, но, похоже, делал это для видимости, жалея лошадь.

Возле входа в консерваторию толпилось много людей, но еще больше было внутри. Пришедшие, а это была в основном молодежь, полностью заполнили зал и балкон, стояли в про­ходах. Жене каким-то чудом удалось протиснуться к самой сцене. Суд уже начался. На сцене стоял молодой парень в пе­лерине, изображающей судейскую мантию, и читал стихи:

Содержание стихов слабо доходило до ее сознания, но за­хватывало новизной и смелостью эксперимента. Выступающего под восторженный рев зала сменил другой поэт, на этот раз без пелерины, и, помогая себе яростной жестикуляцией объявил: «Принцип кубизма».

Это стихотворение было еще сложнее для восприятия. Сухая дробь слов никак не хотела доходить до Жениного сознания. Окончание выступления было встречено новым шквалом возгласов, назначение которых было непонятно: то ли публи­ка беснуется от радости, что поэт наконец ушел, то ли доволь­на тем, что услышала.

«Если верно второе, значит, я безнадежно отстала», — по­думала Женя.

На сцену вышел парень с волосами цвета спелой пшеницы.

В короткой курточке, руки в карманах, блестящие башмаки. Хитро прижмурился и звонко, раскатисто начал читать сти­хотворение «Хулиган»:

Зал взорвался! Это был не беспорядочный рев, когда шумят лишь для того, чтобы выпустить эмоции, не обращая особого внимания на повод, как было с предыдущими чтецами. Это был многократно умноженный вопль восторга, единый порыв, который срывал с мест и гнал к сцене, отключив сознание, оставив лишь чувства. Ему кричали, его молили, рядом какая- то девчонка плакала от восторга, протягивая к нему руки.

  — Еще! Еще! — слышалось со всех сторон. — Прочитай что-нибудь!

Вышедший на сцену следующий поэт, увидев беснующийся зал, не стал рисковать и удалился.

— Есенин, еще! Мы тебя ждем!

И снова на сцену выходит золотоволосый парнишка, все  так же хитро прижмуриваясь, вновь читает «Хулигана».

По окончании такая же буря восторга! Рядом с Женей черноволосая девушка, похожая на грузинку, глотает слезы и по­вторяет, словно в трансе:

— Это бесподобно! Это просто немыслимо! Я никогда ни­чего подобного не слышала!

Понемногу толпа успокоилась. Набравшись храбрости, вышел следующий поэт и начал читать стихи, похожие на первые, но его мало кто слушал. Зал будоражило от преды­дущего выступления. Понемногу народ начал пробираться к выходу. Женя поняла, что дальше ничего интересного не будет, и сама заспешила. Выйдя из консерватории, она опять увидела черноволосую девушку, похожую на грузинку. У нее было очень выразительное лицо, большие голубые глаза прекрасно гармонировали с темными волосами. Ее лицо показалось Жене знакомым.

«Где-то я ее видела. Но где и когда?» — подумала она. Па­мять и в этот раз не подвела. Вспомнила, как Шурка Кожушкевич попытался ухаживать за этой девушкой в Народном доме на танцах, а она ответила категорическим отказом. Так и простояла одна, отклоняя все приглашения. Значит, она из Питера.

  — Прошу прощения, вы ведь из Питера? — спросила Же­ня. — По-моему, я встречала вас на танцах в Народном доме.

  — Питер... Я там училась в женской Преображенской гим­назии... Это было так давно... Вам понравился вечер в кон­серватории?

 — Если честно, то кроме Есенина там некого было слушать. Я старательно вслушивалась в содержание стихов, но не могла уловить смысл.

— Это новое направление в поэзии. Посмотрите на рисунок маслом: издали он передает законченный образ, а подойдешь ближе, и он превращается в цветное бесформенное пятно. Так и со стихами имажинистов: не стоит вникать в их содержание, надо ловить их ритмику, нарисованный крупными мазками образ. Но то, что читал сегодня Есенин, бесподобно!

— Он очень выделялся среди других поэтов. Остальные были серыми на его фоне, — согласилась Женя.

— Знаете, я его сегодня второй раз слышу и вижу. Первый раз в Петрограде, в 1915 году, в знаменитом подвальчике «Бро­дячая собака». Вы там бывали?

— Нет. Мне в ту пору было всего пятнадцать лет.

— Я старше вас на три года и училась тогда в Преображен­ской гимназии. Ах да, я об этом уже говорила... Я была там с подругой Лизой и ее товарищем Сергеем. Так получилось, что в первый и в последний раз... Публика там собиралась разношерстная: наряду с писателями, художниками, артис­тами были и торговые нувориши, спекулянты, и просто бо­гатый сброд, который ходил туда для «престижу». На сцену вышел золотоголовый юноша в голубой вышитой рубашке, темных брюках и сапогах. Это был Сергей Есенин. Он удиви­тельно задушевно читал свои звонкие чудесные стихи. Все слушали, затаив дыхание. Вдруг послышались гиканье, свист, звон разбитых бокалов, на сцену полетели апельсиновые кор­ки. Есенин замолчал, на лице его застыла растерянная, по- детски беспомощная улыбка. А публика бесновалась, одни аплодировали и кричали «бис», другие свистели и ругались. Внезапно шум перекрыл глубокий спокойный голос: «Стыди­тесь: перед вами прекрасный, настоящий поэт. Быть может, будущий Пушкин!» С этими словами Александр Блок обнял Есенина за плечи и увел со сцены.