Леонид Кудрявцев - День без Смерти (сборник)

Ерасимов осторожно подхватил женщину под голые колени и горб. Очень тяжело было, неловко, на он напрягся и медленно двинулся вперед.

Жил Ерасимов на третьем этаже, и эта был единственный этаж, где горела лампочка, поэтому он сперва долго брел по крутой лестнице, нашаривая ногами ступеньки, еле удерживая незнакомку, которая безжизненно оттягивала ему руку, и то пугался: не померла ли она с испугу, — то злился на жертву Щекиладки. Впрочем, винил больше себя: зачем навязал себе и эти хлопоты, и эту тяжесть, и эту ответственность. Не бросишь же ее теперь здесь, на полдороге, придется тащить к себе, терять время… а спать хочется — спасу нет!.. И почему-то Ерасимов подумал, что к литературе он последнее время относится так же, как к этой ноше: бросить невозможно, но понимаешь, что не стоило и связываться. Горько стало в горле…

Он почти добрел до своей двери, когда женщина вдруг упруго вздрогнула в его руках. Очнулась, слава богу! Ерасимов хотел помочь ей встать, но его нога скользнула, он дернулся к перилам — и уронил незнакомку.

А она почему-то не упала. На миг повисла в воздухе и вдруг подобно огромной ночной бабочке, Слепшей от света, заметалась по узкой лестничной клетке, то касаясь пола, то ушибаясь о стены и потолок, подняв облако пыли, перемешанной с известкой, болезненно вскрикивая при ударах, вновь бросаясь на стены, словно птица, которая стремится вырваться на волю, разбив преграду своим телом и сильными крыльями. Так вот что крикнул на прощание Щекиладко. Не горбатая, нет! “Она босая и крылатая!” То, что казалось горбом и широким плащом, было крыльями!..

Его оцепенение прервал испуганно-ночной, осторожный и в то же время полный неистового любопытства звук. Такой звук возникает, когда пытаются бесшумно преодолеть сложную заградительную систему замков и цепочек.

Даром окатило Ерасимова — взмокли волосы на шее, а потом в холод бросило. Он кинулся к своей двери, вырвал из кармана ключ, вонзил его в скважину, и, когда вбегал к себе, ударило мыслью, что лучше бы сейчас захлопнуть дверь — проснуться от непостижимого сна, но летунья, словно почуяв спасение, ворвалась во тьму ерасимовского коридора, и дверь захлопнуло порывом ветра. Тут же раздался тяжелый и мягкий звук: сорвалась вешалка с одеждой.

Потом стало тихо. Тихо и темно. Через окно комнаты вошла луна, узкая бледная полоска, словно зыбкий мост, пролегла от окна до коридора. И слова, призрачные, как лунный луч, возникли в уме Ерасимова, будто кто-то прошептал ему на незнакомом, но понятном наречии:

— Как тебя зовут?

— …

— Да ты не бойся!

— Я не страшусь тебя, о незнакомец беспечный. Ты мне обречен!

— Ничего себе! Не успела увидеть… Если я холостой, так это еще ничего не значит. Я ведь тебя и не разглядел толком. Кажется — извини, конечно, — ты женщина не моего типа. Я предпочитаю маленьких черненьких. Опять же, крылья твои… А какого цветя у тебя глаза?

— Не знаю о том.

— Ну не злись ты!

— Нет, я не злюсь.

— Что ж глупости говоришь? Кокетка! Чтоб женщина не знала, какого цвета у нее глаза…

— Не называй меня женщиной, не нарекай еловой чуждым.

— А? Пардо-он… И помыслить не мог, чтоб в наше время еще хоть кто-то… Ну, твои проблемы! Впрочем, ясно — крылья. Да, как-то трудно представить… Черт, неловко вышло. Ну извини, не дуйся. Погоди, сейчас свет включу, кофе сварим.

— Нет!!!

— Чего ты? Торопишься, что ли? Дома ждут? Не пойму вообще, как только тебя на улицу отпускают, да еще одну. Такую если неожиданно увидеть, с перепугу можно… это… Извини, конечно. А ты отсюда далеко живешь?

— О, далеко!..

— Ты прости, я, наверное, назойлив, но… ты так и родилась с… этим?

— Да. От рожденья меня носят крылья по свету.

— Вернее, ты их носишь, бедолага.

— Мы все такие — и жребий наш не тяготит нас.

— Да ты что?! Вся семья, что ли?!

— Да, мои восемь сестер от рожденья крылаты.

— Господи! Девять крылатых девок!.. А родители твои тоже уроды? То есть это… извини, я…

— О нет! Наш отец — луноликий, солнцекудрый красавец. Небесноокий и среброногий владыка…

— Ух ты, ну и штиль! Ты стишками, случаем, не балуешься?

— Что, объясни, эти слова означают?

— Стихи, говорю, не пишешь?

— Нет! Я не из этого племени…

— Ну и слава богу. Надоели стихоплеты — и стихоплетки тоже.

— Отчего же? Не сам ли ты услаждаешь себя ритма и рифмы игрою?..

— Что же, что сам! А кстати, откуда ты знаешь?

— Об этом известно мне.

— Ну откуда, а? Наверное, читала что-то мое? И как? Нравится?

— Нет.

— Нет?! А… ха! Ну-ну.

— Ты рассержен?

— Да нет, почему? Просто… могла бы хотя бы из вежливости сказать: мол, ничего, читать можно. Конечно, стихи — дело субъективное, но их ведь хвалили. И в прессе, и не раз! Есть, конечно, такие, как ты… А чьи же стихи тебе нравятся?

— О, очень не многих!.. Среди других знала я женщину в годы иные. Она умерла от несчастий сердечных. Но творенья ее…

— Да, знаю я таких бедняг. Что-то с мужиком не сложилось, взбрыкнет — а потом всю жизнь убеждает себя и читателя в том, что любит только его, его — единственного, себе душу травит, а ни ей до него, ни ему до нее, в сущности, дела нет.

— Нет, та иною была…

— А, все одинаковые. Ну-ка, выдай что-нибудь ее.

— Смысл твоих слов мне опять непонятен.

— Прочти, говорю, ее стихи какие-нибудь, если помнишь.

— Помню. Послушай.

— Да-а? Так… А еще?

— Значит, это твоя знакомая написала?

— Да.

— Ну надо же! Слегка старомодно, ты не находишь?

— Что говоришь ты?

— Да ничего… И когда же она умерла? Давно?

— Да — для тебя. А для меня молода и жива она вечно.

— Ты что, думаешь, я совсем пинжак? Погоди-ка.

— Нет, нет, не надо огня!

— Да ладно, в коридоре-то я не включаю, чего всполошилась? Сиди себе. Я только в комнате, сей. час… книжечку одну возьму. Это из “Всемирки” — “Античная лирика”. Шутишь ты слабо, подруга. Это же все стихи Сафо.