Александр Абердин - Летящие по струнам - скользящие по граням

Я вернулся к своим друзьям и мы поговорили ещё какое-то время, пока не пришла пора переместить клетку с Чингисханом со льда реки на лёд Охотского моря. Все пятнадцать колдунов вышли на лёд и встали по вершинам пятиконечных звёзд. То, что не все были русскими, а только половина, не имело абсолютно никакого значении. Главное, что все они, включая китайского князя-мага Го Дзы-Миня из Града Железного Дракона, были верными подданными великого царя-колдуна Игоря Юрьевича, рядом с которым встали два не князя, а всего лишь боярин и барон, Викула и Генрих, а также князь-колдун Никита Барятинский и князь-колдун Ильбер Синеус, сурово глядящий Чингисхану в глаза. Тот под его взглядом выпрямился и немедленно обернулся могучим молодым атлетом.

Над головами великих колдунов, пленивших чёрного колдуна-некроманта, воспарили боги и богини, а я с Матвеем и Джонни поднялся над клеткой с Чингисханом. Мы мягко подняли колдунов и клетку в воздух и перенесли её на точно такую же тройную пентаграмму, начертанную на морском льду в трёхстах метрах от берега. Едва только мы опустили клетку и колдунов на лёд, как он весь пошел трещинами и через пару секунд клетка стояла на большой пятиугольной льдине, напротив граней которой на треугольных льдинах замерло пять магов первого круга, за ними пятеро магов второго и третьего. Ильбер начал чётко и громко выговаривать слова колдовского обряда развоплощения:

- От началу к концу. Началось жарким летом с лютым колдовским холодом у истока потаённой реки, а закончится стремление к вечной жизни богоподобной, студёной зимой в нестерпимом жаре колдовского пламени. Поелику не пройдено ещё ста лет, то и не быти этому никогда и вознесшийся ввысь нечестиво, да, обрушится ниже глубин мировых. Сожгите братия, вслед за Лелем радости и богами Света, плоть сего колдуна, прими бог мрака, великий Чернобог, душу его чёрную, заточи в темнице навьего царства и передай навкам на мучения вечные.

Кончился последний миг земной жизни Чингисхана. Я первым обрушил на его голову свои двенадцать огнёвок, затем ударили остальные мои друзья и тело колдуна вспыхнуло бело-голубым, с золотом, жарким пламенем, но ни льдина не растаяла, ни клетка не расплавилась. Вопя от нестерпимой боли, Чингисхан уже через несколько секунд вместе со льдиной провалился в морскую пучину и был увлечён в подземное навье царство вечного мрака. Всем дальнейшим предстояло заниматься уже Чернобогу, дождавшемуся своего пленника, и его навкам, не знающим пощады и жалости. Так закончилась история завоевательного похода чёрного колдуна, но не закончилась наша с ним война. Охотское море снова сковало льдом. Охранная орда, за которой наблюдало семь стальных кречетов, так и не пришла на помощь своему повелителю и господину. Последние несколько часов чёрные колдуны-воины уже не скакали, а громко вопя и разрывая на себе одежду, тупо ехали шагом. Некоторые бросались на камни и в исступлении бились о них, но смерть не приходила к ним. Вскоре они собрались в мрачном ущелье с высокими стенами и как только Чингисхан провалился в навий мир, вспыхнули и сгорели вместе со своими магическими конями, после чего каменные склоны с чудовищным грохотом обрушились и погребли их.

Это место было немедленно отмечено на карте до и после обрушения каменных стен и уже через три года вокруг него была выстроена колдунами прочная каменная колдовская стена в два ряда на тот случай, если кто-то осмелится пройти туда и попытается вызволить чёрное войско, ведь Чингисхан не просто так напоследок собрал их всех там и запечатал. Пройдя через огонь, камень и столетия эти чёрные колдуны сделаются ещё свирепее и безжалостнее, а русским воинам-колдунам ещё придется с ними сразиться. Надеюсь, что не завтра и не послезавтра. Мы вернулись на берег и стали прощаться. Прощание было коротким, я только лишь и сказал всем напоследок?

- Прощайте, друзья мои и помните, для всех, кто проживёт свою жизнь добродетельно и праведно, смерти не будет. Будет переход в иной мир добра, радости и великого счастья. Берегите свет в своих душах и по прошествии времени, отмерянного каждому Пряхой, я приду к нему и выведу его на светлую дорогу в царство вечной молодости и весны вместе с его боевыми конями.

Когда я говорил эти слова, записанные боярином Викулой Никитичем, во мне всё так и трепетало от восторга и я понимал, что не я их произношу, а сам Лель-весельчак и шаловник, бог весны и любви. Не я, Матвей Бунчук, и не мой названный брат, Матвей Мещерский, придём к каждому из этих людей и многим тысячам других, кто оставит после себя яркий след добра и света, чтобы отвести в какой-то другой, чудесный мир, а именно он. В какой именно, я уже догадывался и даже сообщил об этом, кому надо, а потому на моей родной земле уже было приказано первого же всадника, ведущего в поводу подменную лошадь, встретить, как самого дорогого гостя планеты Земля и немедленно препроводить во дворец президента Лефевра. Думаю, что первыми будут Викула Никитич и Генрих, а произойдёт это поздним вечером первого января будущего года по летоисчислению Земли Магии. Попрощавшись со всеми и пожелав удачи, мы вернулись в свои дома и тотчас принялись докладывать обо всём на Землю Прима, где наши друзья с облегчением вздохнули, узнав о ликвидации чёрного колдуна.

Наутро, за завтраком, я рассказал эту историю домашним так, как обычно пересказывают приснившийся сон. О том, что произошло на льду Охотского моря, в Светлой Руси, да, и во всей Московии, знали хорошо, вот только никто не знал некоторых очень важных деталей обряда развоплощения, особенно того, что его провёл не какой-то там безымянный половецкий князь, а сам Ильбер Синеус, предок Максима Синеуса. Дядя Антоша сразу же требовательно уставился на моложавого колдуна, сидевшего за столом вместе со своей юной красавицей-женой и тот виновато опустил глаза, а маменька сказала:

- Вот, Максимушка, я всегда тебе говорила, что ты нам больше, чем друг. Синеусы всегда были родными братьями бояр Мещерских и зря ты отказывался делить с нами кров столько лет. Ох, хорошо, что нашего Матюшу Викула Никитич сделал своим преемником. Теперь многие родовые тайны бояр Мещерских, которые всегда своей скромностью отличались, станут достоянием уст. Слава, нам, конечно же, не нужна, но и за то, что бояре Мещерские и князья Синеусы столько лет тайну хранили, им обязательно должно воздаться.

Батюшка наш кивнул и строгим голосом сказал:

- Боюсь, матушка, что нам ещё какое-то время придётся помолчать. Чую я, что сыну нашему Матюше суждена непростая судьба и в Кёнигсберг не только мы провожать его будем, но и государь наш, царь-батюшка. Или я не прав, Мотя?