Сергей Пономаренко - Час Самайна

— Ты подлец! Отпусти, мне больно!

Женя, кое-как приведя одежду в порядок, выскочила из ван­ной комнаты. Почти бегом промчалась по коридору, сорвала с вешалки пальто и выскочила на площадку. Там стояла Галина, куря длинную дамскую папиросу, и молодой парень лет два­дцати со слегка вьющимися волосами и легкой щетиной, гро­зящей со временем перейти в бородку. Он кого-то напоминал, но Жене было не до того, чтобы над этим раздумывать.

— Женя! Куда ты? Я тебя искала! Где ты была? — спросила Галя, заступая ей дорогу.

— Я хочу уйти! Мне здесь плохо!

— Подожди, я с тобой! — сказала Галя, зашла в квартиру и вскоре вернулась в наброшенном зимнем пальто с каракулевым воротником и теплом платке, который заматывала на ходу. Они оказались на улице и минут пять шли молча.

Была прекрасная безветренная зимняя погода, с небольшим морозом — градусов семь, от которого снег под ногами приятно поскрипывал. Снежинки, лениво кружась, укрывали одежду белым холодным мехом. Свежий воздух прогнал остаток алкогольного дурмана, и Женя, невольно залюбовавшись косым дождем снега в фантастическом свете уличных фонарей, замедлила шаг.

— Что произошло, Женя? — требовательно спросила Галя.

Как могла, Женя рассказала о случившемся.

— Блюмкин тебя изнасиловал, — подвела итог Галя. — Почему ты не кричала, не звала на помощь? Я думаю, он бы сразу отстал, твое молчание подстегивало его.

— Не знаю, Галя. Я ни о чем не думала. Возможно, была слишком пьяна, чтобы правильно оценить ситуацию.

— А может, Женя, ты этого хотела?

Женя не ответила и ускорила шаг. Ночью ей приснился Блюмкин. Он был нежен, они занимались любовью, и ей было очень хорошо. Проснулась среди ночи, и так тоскливо стало от одиночества, от холодной постели. Ей захотелось чуда... Вот-вот раздастся звонок в двери, и придет Яша. Скажет, сму­щаясь (что на него непохоже), что с Татьяной произошел раз­рыв и он пришел сюда, потому что ночевать негде. Она сде­лает вид, что смертельно обижена случившемся. Потом Галя постелет у нее в комнате, хотя бы на полу, но ей станет его очень жаль... Выдуманный образ никак не вязался с Блюмки­ным реальным: скорее, если даже он и уйдет после скандала от Татьяны и явится сюда, то поведет себя по-другому. Заявит­ся, конечно, смертельно пьяным, не заметит ее обиженного вида, лишь спросит, где постель, упадет на нее и крикнет: «Женя, что ты там копаешься! А ну иди сюда...» А когда ему надоест звать, встанет и грубо потащит ее на кровать...

Женя решила встать, чтобы попить, и вдруг услышала из комнаты Гали странные звуки. Прислушалась и поняла, что та плачет.

«Пойти к ней и успокоить?» — подумала Женя, но решила, что не стоит. Любовью, как и горем, нужно переболеть, дру­гого средства от нее нет. И чем острее будет проходить забо­левание под названием «любовь», тем скорее наступит выздо­ровление. Процесс долгий и мучительный, но небезнадежный.

Чуда не произошло. Ни этой ночью, ни в следующую Блюм­кин не появился в квартире Бениславской. А через две недели она увидела его — чем-то занятого, бегающего по кабинетам. Здесь Блюмкина знали все, в коридорах опасливо жались к сте­не, когда он порывисто, словно вихрь проносился мимо. В сте­нах этого учреждения он преобразился. Исчезла его барская надменность, излишняя болтливость. Он выглядел целеуст­ремленным, напористым человеком, занимающимся важными делами, ценившим время, и если задавал вопрос, то требовал конкретный ответ. Из его лексикона в беседе с руководством была исключена фраза «Это невозможно сделать», он посто­янно искал пути, как выполнить задание. Жене было понятно, за что ценят Блюмкина — за его неуемную энергию, подчи­ненную достижению цели любыми путями. Он был трудого­ликом и порой сутками работал над решением проблемы. Но если отдыхал, то тоже с полной отдачей — громко, шумно и порой безобразно.

Теперь, работая в ГПУ, она кое-что еще узнала о предыдущей деятельности Якова Блюмкина. В Украине, во время граждан­ской войны, он одно время командовал бригадой в боях с белогвардейцами, затем руководил карательными отрядами, проводящими «чистку» в Крыму после освобождения от войск Врангеля (было уничтожено более сорока тысяч пленных офицеров), участвовал в разгроме и «чистке» бывших «союзников» — анархистов армии батька Махно, с эскадрой под командованием Раскольникова совершил рейд по захвату иранского города-порта Энзели и скрывающихся там кораблей бывшей флотилии Врангеля. Когда вспыхнуло восстание про­тив иранского шаха, принял участие в качестве советника, затем подготовил свержение Кучук-хана и создание советской иранской республики, а также иранской коммунистической партии, стал членом ее ЦК. Одно время был военным совет­ником в Китае, затем в Монголии, боролся с бароном Унгерном. Действовал всегда решительно, жестко и жестоко.

У Жени голова пошла кругом от всей этой информации. С одной стороны, Яков — герой революции, с другой — палач, у которого руки не то что по локти в крови, а гораздо выше.

При каждом возвращении в Москву Блюмкин вел богемный образ жизни, покровительствуя поэтам-имажинистам, при необходимости спасая от подвалов Лубянки. Жизнь и деятель­ность Якова Блюмкина заслуживала двойственной оценки, таким же было и отношение к нему Жени. С одной стороны, она его почти ненавидела, а с другой — ее к нему тянуло. И она никак не могла разобраться, чего было больше: ненависти или влечения, может, даже любви?!

Ее бесило его невнимание — ведь должен был подойти, рас­спросить, как она выбралась из Украины, почему оказалась здесь! А он проходил мимо, словно она была обычным сотруд­ником, с которым ничего не связывало в прошлом.

Работы у Жени было очень много, часто приходилось заси­живаться до позднего вечера и возвращаться домой ночью.

Когда появлялось время, она составляла Гале компанию на вечерах поэзии. Иногда заходили в кафе «Стойло Пегаса», облюбованное имажинистами. Там она как-то увидела Блюмкина и стала свидетельницей безобразной сцены.

В кафе было полно народу. Блюмкин пировал в большой  компании, где было немало женщин. Женя с Галей сидели за столиком в самом углу, стараясь не привлечь его внимание. Внезапно поднялся шум, и Женя увидела, что Блюмкин стоит перед столиком возле окна и целится из револьвера в бледного от страха круглолицего полноватого молодого человека в сером костюме. Его уговаривают не стрелять. Наконец он соглашается и возвращается за столик, презрительно бросив на ходу:

— Хамов надо убивать! Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет!

От официанта они узнали, что молодой человек, комедий­ный актер немого кино Игорь Ильинский, начал вытирать ботинки бархатной портьерой, а Блюмкин это увидел и чуть было его не застрелил.