Андрей Хуснутдинов - Гугенот

В комнате с маникюрным столиком полковник ВВС забрал у него шпаргалку, отдал обещанную фотографию и вытащил откуда-то из-за спины небольшой, в полкирпича, бумажный сверток, который поднял к груди с таким благоговением, будто это был футляр с орденом.

— Так, Вась, — пробасил он, ворочая бровью. — Вскрыть в спокойной обстановке. Приказ не обсуждается. Вскрыть без свидетелей. Инструкция и прочая тряхомудрия — внутри. Вник?

— Вник. — Подорогин взял сверток и ждал, когда полковник отпустит его.

— Приказ не обсуждается, — повторил полковник.

Плотная бумага свертка потрескивала как наэлектризованная. Подорогину показалось, что полковник пьян. Они смотрели друг на друга в упор. Со стороны зала слышался неясный шум.

Вдруг Подорогин понял, что улыбается — ощущение растянутых напряженных губ было так же странно и неожиданно, как если бы к его лицу приставили горячую маску. Он разжал пальцы и хотел идти, как полковник тоже выпустил сверток. Подорогин едва успел подхватить его. Внутри что-то булькнуло.

— Дорогу-то помнишь? — спросил полковник.

Подорогин молча вышел из комнаты.

В холодном заброшенном вестибюле он несколько раз, не соображая, прошелся вдоль прилавка буфета туда и обратно, пока не увидел, что ведущая из буфета дверь заколочена. Не заперта, а именно заколочена — две толстых свежих доски, набитых андреевским крестом, будто перечеркивали ее. Путь к автобусу через предбанник был закрыт. Подорогин недоуменно встал.

— Вась, — послышался сзади голос полковника, который, судя по снисходительному сочувствующему тону, все это время наблюдал за ним. — Ты дальше продвигайся-то. Там дверь имеется. Так и покороче будет.

Между штабелями ящиков, занимавшими всю дальнюю стену вестибюля, действительно обнаружилась дверь. Проходная комнатка за дверью была уставлена поросшими пылью компьютерными мониторами и выпотрошенными системными блоками. В темноте Подорогин ударился щиколоткой об огнетушитель и чуть не выронил сверток.

Прихрамывая, он выбрался в аккуратный, шедший полукругом коридор с искусственной пальмой и покосившимся планом эвакуации, а еще через несколько метров — в людный холл. Стороживший коридор охранник кивнул ему.

Подорогин встал, открыв рот.

Гостиничная регистратура, осажденная в эту минуту шумной толпой китайцев, напоминала вокзальную кассу. Галдящие китайчата барахтались в грудах мокрого багажа, размахивали руками перед аквариумом, пытаясь привлечь внимание рыб, и бегали взапуски вокруг вращающегося подиума с подарочным джипом. Неподалеку от подиума огромный лакированный негр в лисьем полушубке читал «Известия». Время от времени гигант был вынужден прижимать газету к груди с вымученной улыбкой, будто пережидал порывы ветра.

Подорогин смотрел на вращающийся подиум с таким чувством, с каким таращился на свой развороченный «лендровер», когда на заснеженной стоянке прокуратуры следователь Ганиев сдернул с машины брезент.

И этот подиум, и аквариум он узнал с первого взгляда, но его воспоминанию потребовалось время, чтоб достичь обличил мысли — так же, как полоумному Григорию с его бумажным храмом на колесах понадобилось почти полсуток, чтобы добраться из гостиничного двора в гостиничный гараж.

Булькающий полковничий сверток он развернул у себя в гардеробной после того, как выпил стакан водки. Под плотной внешней оболочкой оказалась еще одна, вакуумная. К фольгированной пленке прикреплялся стикер с короткой инструкцией: «По ознакомлении уничтожить любым доступным способом».

Надорвав пленку, Подорогин извлек на свет небольшую коробочку Нижняя и боковые стороны ее были сделаны из черного пластика, верхняя из плексигласа. Внутри, залитый не то маслом, не то формалином (судя по отчетливому аптечному душку — все-таки формалином), помещался миниатюрный макет ленинской комнаты. То есть что это макет ленинской комнаты, было ясно с первого взгляда: два ряда крохотных столов со стульями тянулись по заклеенному шпоном дну, микроскопическая наглядная агитация мерцала на желтых стенках, лилипутское алое знамя с золотыми шнурками колыхалось в углу.

Подорогин протер глаза, глотнул еще водки и вышел из темной гардеробной. В столовой, не зная, как раздвигаются тяжелые портьеры, он пробрался между ними, словно между половинками театрального занавеса, сел на низком подоконнике, поставил рядом бутылку и продолжал рассматривать содержимое коробочки. Оптическая иллюзия отстранения опять овладевала им. Только сейчас это был не результат переутомления, сколько следствие потрясающей достоверности, с какой оказалась изготовлена копия интерьера комнаты.

Давным-давно в Дрездене, в сокровищнице саксонских курфюрстов, он чуть не упустил свой класс, рассматривая запечатленную в золоте и драгоценных камнях сцену дворцового приема в честь какого-то Великого Могола. Раскрашенные финифтью человеческие фигурки на ступенях серебряного дворца, слоны и верблюды в бриллиантовых попонах, эбеновые драконы на крыше и баллюстрадках, жемчужные балдахины над раззолоченными делегациями и прочие баснословные мелочи — все это, помещавшееся на небольшом демонстрационном столе, воспринималось не как ювелирное изделие, не как пустившая чудовищные метастазы алмазная брошь, но как реальное событие, данное издалека — событие, из которого откачали время, действо, которое утопили в стекле с нулевым коэффициентом преломления.

Отложив коробочку, Подорогин взял бутылку, однако отставил и ее. В отличие от дрезденского шедевра, макет ленинской комнаты был всего лишь вещью, косной поделкой. Не потому что был исполнен с меньшим тщанием (скорее, наоборот — для того, чтобы толком рассмотреть его, потребовалось бы хорошее увеличительное стекло), а потому что в нем не было ничего, что говорило бы о человеческом участии. Наличие человеческих фигурок за столиками вряд ли поправило бы это впечатление. Если какому-нибудь левше и удалась бы подобная проработка деталей, то не с такой методичной и бездушной точностью. Макет, скорее всего, был изготовлен машиной. Может быть, для того коробочку и наполнили формалином, чтобы сгладить ее нечеловеческое происхождение. И, видимо, именно потому, что на вечность — нечеловеческую вечность — она имела куда больше прав, нежели вычурное саксонское сокровище, ее следовало «уничтожить любым доступным способом». Против этого последнего пункта Подорогин не имел никаких возражений. Затаив дыхание, он поднес макет к лицу. На одной из стенок с наглядной агитацией, поверх двухэтажной шеренги металлических, размером не более спичечной головки, невидимых почти портретов он разглядел — или, может, это ему только показалось, слишком мелкими были буквы и слишком велико напряжение глаз — выложенное кубиками белого материала заглавие: «Члены Политбюро ЦК КПСССР 2008 года». Привстав, он отпер массивную оконную створку, высоко, словно волейбольный мяч, подбросил перед собой коробочку, уперся в подоконник и смотрел, как, убывая до размеров математической точки, она стремительно сближается с землей. Коробочка разбилась о крышу гостиничного портика с чуть слышным хлопком, спугнув ворону. Подорогин взял с подоконника водку, вернулся в гардеробную, лег на кушетку и, постукивая дном бутылки по полу, блаженно закрыл глаза.