Сергей Пономаренко - Час Самайна

— Ты на что намекаешь?

— Тебе надо отдохнуть. Возможно, подлечиться.

— Я абсолютно здорова!

— Я не спорю. Отложи разбор бумаг Есенина на год, к тому времени рана немного заживет, и ты...

— Женя, я понимаю, к чему ты клонишь, но я не отклады­ваю на потом то, что можно сделать сегодня... Тебе вишневка не нравится или ты ее даже не попробовала?

— Нравится, — вздохнула Женя и пригубила из стопки.

Летом 1926 года отправилась экспедиция в Крым. Базовый лагерь устроили в районе Бахчисарая. Поиски проводились по тщательно составленному Барченко плану, на основании уже имеющихся у него сведений. Выезжали на развалины древнего города-крепости Мангуп, таинственного княжества Феодоро. В основном занимались расспросами местных жи­телей о загадочных аномалиях, исследованиями имеющихся пещер, подземных пустот. Здесь, как и в Заполярье, столкну­лись с такими же менгирами-сейдами, которые были строго ориентированы по сторонам света, хотя появились за тыся­челетия до изобретения компаса.

Участники экспедиции, разделившись на группы, собирали информацию по всему полуострову и передавали Барченко, который ее анализировал и принимал решение, заниматься ли дальнейшими исследованиями или отправить полученные данные на «консервацию».

Щедрая природа Крыма, благодатный климат, жаркое солн­це больше понравились Жене, чем строгие красоты Заполярья. Если та экспедиция происходила на пределе человеческих сил, то эта была почти сравнима с отдыхом, несмотря на то, что работали по двенадцать часов в сутки. Особенно нравилось Жене, оказавшись на берегу моря, окунуться в ласковые воды. Оно совсем не было похоже на родное, Балтийское, которое даже летом прогревалось только на мелководье.

Черное море было более уютным, красивым и совсем нестраш­ным, даже когда бушевал шторм.

— И почему древние греки считали его негостеприим­ным? — удивлялась Женя. — Населяли берега чудищами, цик­лопами, сиренами, несущими гибель неосторожному море­плавателю.

Но этот благодатный край, в южной оконечности похожий на райский сад, нес, как и любое другое место, смерть, и вскоре Женя неожиданно с этим столкнулась.

На Тарханкуте, под Евпаторией, в краю степей, скал и бесконечных садов, она услышала об убийстве неизвестной молодой женщины, которую нашли задушенной на берегу, среди скал. Сердце Жени сжалось от тяжелого предчувствия и она, отложив работу, поехала на место, где нашли тело. Ее словно вело какое-то внутреннее чутье, и, к удивлению проводника, местного жителя, согласившегося сопровождать странную незнакомку за небольшую плату, метрах в двухстах от того места, где была найдена убитая, она начала опасный спуск с высокого скалистого берега вниз, к морю. Спустив­шись, она почти не удивилась, обнаружив среди камней тетрадку с пожелтевшими от воды страницами, а открыв, наткнулась на стихотворение, написанное аккуратным деви­чьим почерком:

Неожиданно словно внутренним взором она увидела кар­тину: крупный мужчина срывает легкий «газовый» шарфик с шеи хрупкой девушки и сдавливает ее все сильнее, наблюдая, как медленно гаснут ее глаза. На шее — два красных родимых пятна, сливающиеся в одно, словно миниатюрное повторение контура полуострова.

Отогнав видения, Женя занялась тетрадкой. Это был девичий дневник, и в нем было еще много чистых страниц. Прочла последнюю запись: «Я так некрепко сложена и так не уверена, что Я ЕСТЬ, что, обрывая привычную обстановку — людей и дело, — ночью под шум колес, которые будто сама жизнь, бегут, мне не за что зацепиться, негде искать опоры, и я могу умереть или помешаться... Страшно мне чего-то...»

Женя вернулась в начало и не удивилась, прочитав: «Первое и единственное собрание стихотворений Нины Сац». Подня­лась наверх и с тетрадкой отправилась в Евпаторию. Город ей не понравился: грязный, неряшливый, похожий на вокзал, где все находятся временно. В милицейском отделении не очень обрадовались находке, которая указывала на небрежное об­следование места преступления, и объяснили, что идентифи­цировать труп по дневнику не могут, потребуется опознание тела. Женя скрепя сердце согласилась.

Городской морг, подвал при небольшой больнице, встретил ее зловонием. Здесь Женя с облегчением узнала, что тело уже захоронено и опознавать нечего. Местный врач-анатом толь­ко развел руками.

— Жара последние дни стоит ужасная, а у нас льда нет. Да и откуда сейчас лед? Больше двух-трех суток трупы держать не можем, их раздувает от газов, чернеют.

— Меня подробности не интересуют... Скажите, у Нины... у этой девушки были на шее большие родимые пятна?

— Да, и в акте экспертизы я это отразил.

На этом и порешили. Проведя опознание по родимым пят­нам на шее, дали скорбную телеграмму в Москву родным не­счастной девушки.

Из стихов, прочитанных по дороге в милицию, ей поче­му-то запомнился один, похожий на стон-плач и начинаю­щийся словами:

За стихами ей почудился зловещий образ Блюмкина, который еще ранней весной отправился выполнять новое секретное задание.

Экспедиция продлилась до осени. Было собрано много фактического материала, столкнулись с загадками, ответы на которые находились в области иррационального.

В одной из подземных пустот обнаружили каменную клад­ку. Барченко попробовал раскопать ее силами экспедиции, затем привлек наемных рабочих, но в конце концов понял, что это может затянуться надолго и потребуются дополнительные средства, поскольку это часть древнего циклопического со­оружения. С началом дождей работы пришлось свернуть.

В один из последних дней, когда была уже намечена дата отъезда, Женя, заметив, что Барченко не радуют результаты экспедиции, решилась на откровенный разговор.

— Александр Васильевич, чем вы так огорчены? Ожидали большего от экспедиции?

— Если честно, то да. Даже если то, что мы обнаружили под землей, соответствует моим предположениям.

— Есть какое-то мнение относительно того, что именно мы обнаружили?

— Да. Думаю, это пирамида, подобная египетской, но го­раздо древнее. То, что мы раскопали, соответствует граням пирамиды, в которых присутствует «золотое сечение».