Александр Лурье - Войти в реку

Отчаянный крик тети:

— Да мы ж! мы ж ничего! племянничек, да скажи хоть ты им…

И рык одного из тех, что у дверей:

— Маал-чать! Успеешь еще покаяться!

Старшой же, не слушая, распахнул пухлую записную книжку, набросал несколько строк, вырвал листок и вручил старухе. Поглядел на лежащего в глубоком обмороке дядю Йожефа, пожал плечами, выписал еще одну квитанцию и передал ее также тете Мари.

Та, подвывая, приняла. Под неотступным взором розово-голубого старательно изобразила что-то в ведомости и, дрожа всем телом, то ли проплакала, то ли проскулила:

— Благодарствуйте…

Розово-голубой нахмурился, покачал головой, сделал знак плечистым и молчаливым. Все вышли во двор. Томаса заботливо, пожалуй даже — с несколько преувеличенной заботой, под руки, вывели, помогли спуститься с крыльца. Вокруг суетился скоропостижно очнувшийся после выдачи квитанций дядя Йожеф; он первым, сноровисто и споро, подбежал к шестикрылому экипажу, с оглядкой распахнул дверцу и тотчас, умильно улыбаясь, согнулся в дугу. Розово-голубые молодцы аккуратно усадили Томаса на переднее сиденье, рядом с водилой, укутали ноги пледом, плотно, но не обременительно подтянули привязные ремни, а сами умостились в неудобном крытом кузове.

Машина заурчала и тронулась.

Освобожденный от пут, напоенный сладкой, пахучей, с привкусом незнакомой, но приятной травы водой, Томас сидел в мягком кресле посреди большого, ярко освещенного кабинета. Перед ним за канцелярским столом сидел человек, затянутый в белое с голубыми и розовыми галунами, и что-то писал, время от времени поглядывая на лежащий около настольной лампы пистолет, подернутый тоненькой сеткой ржавчины. Над столом нависал яркий, маслом писанный портрет, и Томас сначала даже не понял, что же заставило его не спускать взгляда с картины почти минуту.

Важный, но без намека на надутость старик строго глядел с портрета на посетителя. Длинные белые кудри, ниспадающие красивыми прядями, кудлатая, белая же с серебряной искрой борода, нахмуренный — но не в строгости, отнюдь! скорее — в раздумий — лоб с высокими благородными залысинами. И одновременно, при более пристальном рассмотрении, лик старца казался молодым, исполненным глубокого мучительного сомнения или искаженным странной, едва ль не предсмертной страстью. А еще миг спустя казалось вдруг, что и вовсе никого нет на обрамленном пространстве — только переливающийся, краткий и полный некоего смысла свет, вновь сгущающийся в старческие седины и морщины на обширном лбу.

И вот на этом-то лбу мыслителя и пророка — огромная шишка, что-то явственно напоминающая; заставляющая сосредоточиться и — вспомнить.

Он силился понять: что же именно, когда человек за столом поднял голову, и Томас поперхнулся от изумления:

— Петер?! Как ты выжил? Откуда ты здесь?

Человек недоуменно пожал плечами.

— Простите, меня зовут _Петр_. Что значит «выжил»? Я, собственно, и не умирал. Я здесь работаю. — И еще раз, в подчеркнутом непонимании коротко пожав плечами, преувеличенно любезно спросил:

— Итак, Фома? Или все-таки — Томас?

Секунду подождал ответа. Не дождался.

— Впрочем, и не важно. Пускай будет Томас.

Встал. Одернул белоснежное.

— От лица вышестоящих инстанций еще раз приношу вам официальные извинения за возмутительное поведение лиц, предоставивших вам ночлег. Хочу надеяться, что вы согласны считать инцидент исчерпанным.

Сел. Улыбнулся.

— Формальности, знаете ли, прежде всего. И — уж поверьте — без них куда сложнее…

Слегка подмигнул.

— Нус-с… Итак, уважаемый… м-м-м… Томас, прежде чем от души приветствовать вас на нашей богоспасаемой территории, я обязан выполнить свой пусть неприятный, но — долг. А именно: предъявить вам конкретные вопросы и, соответственно, взять с вас разъяснения по поводу некоторых, поверьте на слово — оч-чень неблагоприятных для вас обстоятельств.

Тон был грустновато-доброжелательный, да и вид беломундирного выражал неподдельное сочувствие и готовность помочь, разобраться, выяснить все до конца. И голос, и улыбка разительно диссонировали смыслу последних слов, что и добавило Томасу смелости возразить.

— Простите, я, видимо, чего-то не понимаю… Какие обстоятельства? Я застрелился…

— Минуточку! — Петр предостерегающе поднял палец. — На вашем месте я не стал бы бросаться подобными словами. Еще вовсе ничего не известно, а выстрелить в висок или в рот, пусть даже себе самому… и застрелиться! — это, уж поверьте на слово, большая разница. Попрошу конкретнее…

— ??!

— …ну, скажем, можно ведь сформулировать и так: «пришел сюда». Это ведь, в своем роде, правда, не так ли?

— Видимо… — неуверенно улыбнувшись, кивнул Томас. — Да, точно. Именно так: я пришел сюда, потому что уже не мог там. Ведь у вас здесь…

— Так-так, уже лучше. Только что вы, собственно, имеете в виду, говоря «у вас здесь»? Поверьте, дружище, — Петр несколько приглушил голос, — вы мне чем-то симпатичны, и я, даже в чем-то нарушая инструкцию, хотел бы дать вам совет: тщательно продумывайте любые, подчеркиваю — _любые_ свои заявления. А теперь, с вашего позволения, уточним список неясностей… м-м-м… заметьте, я не говорю _грехов_…

Откашлялся, не торопясь, пошуршал листками.

— Так-с. М-да. Угу. Итак:

$1. Незаконный переход границы, он же — _несогласованное успение_, и, следовательно:

$$2–3. Покушение на верховенство _воли высшей_ как результат _мудрствования лукавого_. При этом вы не избегли контакта с местными обитателями и, значит, имеет место:

$4. _Введение во искушение малых сих_, путем:

$5. Соблазнения их благами суетными, отягощенное:

$6. _Сотворением кумира_ в форме одной из разновидностей _тельца златого_. Больше того! В вашем случае приходится констатировать еще и:

$7. _Стремление к отмщению_ в форме отказа от подставления второй щеки, что вполне подтверждается и:

$8. Безусловно подтвержденным фактом хранения и попытки ввоза оружия. Кстати, это отягчающе влияет и на $$1–3…

— Но пистолет!..

— Нет уж, милейший, извольте подождать! При чем тут пистолет? Это все совершенно не важно. Продолжим:

$9. Особо отягчающий! — осознанное, а следовательно и злонамеренное неопределение себя к миру сотворенному, равно же и неидентификация себя с миром горним, что не может не рассматриваться как:

$10. _Гордыня_. Хотя, — тут Петр оторвался от бумаги и добродушно усмехнулся, — на фоне всего вышеперечисленного это, собственно, уже и не так важно. Далее — пустяки: