Сергей Пономаренко - Час Самайна

Но Блюмкин не стал ждать и чуть ли не силой затолкал ее в автомобиль.

— На вокзал! Как можно быстрее! — скомандовал он во­дителю — крупному широколицему мужчине в потертой кожаной куртке. Лизе казалось, что автомобиль несется по улице с сумасшедшей скоростью, только мелькают дома и люди. Блюмкин же считал, что они двигаются с черепашьей ско­ростью.

— Быстрее. Давай быстрее! — командовал он и, не обращая внимания на водителя, крутил в руках револьвер. Тот опасли­во косился и выжимал из автомобиля все, что можно.

Лиза думала, как поступить дальше, ведь Блюмкин обяза­тельно потащит ее в поезд. Может, броситься к милиционеру на вокзале и попросить о помощи? Но разумно ли это? Она слышала, что Блюмкин исключительно метко стреляет...

Блюмкин мысленно успокаивал себя: не может удача покинуть его сразу после потери амулета. Ведь что такое амулет? Ничего! Удача сопутствовала ему, потому что он всегда тщательно готовился к операциям. Вот и сейчас вроде все правильно рассчитал: путь отхода, как двигаться к цели, на кого можно рассчитывать.

Наконец приехали. Блюмкин приказал водителю пока не уез­жать и, одной рукой держа портфель, другой — Лизу за руку, поспешил в здание вокзала.

— На Ростов с какого пути отходит поезд? — спросил он румяную дежурную в шинели и платке.

— Ни с какого. Произошли изменения в графике движения. Час как ушел. Следующий будет завтра в семь утра.

«Пропал! — в панике подумал Блюмкин. — Неужели конец?»

— Поедем ко мне, там ты будешь в безопасности, — сказала Лиза. — Если в прошлую ночь было спокойно, то и в эту ни­чего не случится. Видно, судьба. По дороге зайду в прачечную и заберу твою реликвию. Да не волнуйся ты так — все будет хорошо! — уговаривала она его.

— У меня плохое предчувствие, — сказал Блюмкин, но по­слушно последовал за ней.

Они сели в автомобиль и отправились назад. Возле Лизи­ного дома Блюмкин сразу узнал машину с оперативниками, достал револьвер и приказал водителю:

— Если жить хочешь — разворачивай машину и жми как можно быстрее!

Автомобиль, скрипнув тормозами, развернулся и помчался назад. «Черный воронок» бросился в погоню, раздались вы­стрелы. Они выскочили на Мясницкую улицу.

— Не уйдем, у меня бензин почти на нуле! — крикнул во­дитель, косясь на револьвер.

— Вот черт! — ругнулся Блюмкин, повернулся к Лизе и спо­койно сказал: — Прощай, Лиза. Я знаю, что это ты меня предала... — Затем повернулся к водителю и приказал остановиться.

— Я тебя спасла... — сказала Лиза, когда Блюмкин выскочил из автомобиля. Но он только молча посмотрел на нее и от вернулся.

— Товарищи, что за стрельба?! — строго спросил он при­ближающихся оперативников с оружием наготове. — Наде­юсь, это недоразумение и мне не придется жаловаться това­рищу Менжинскому на ваше поведение!

— Не придется, — сказал старший оперативник, здоровый рябой мужчина, ровесник Блюмкина. — Сдай оружие, ты арестован. Вот ордер.

— Мне нужно сообщить об этом моему начальнику, това­рищу Трилиссеру!

— Не нужно. Он сам нас послал!

На первом допросе Блюмкин пытался шутить, но следова­тель был лишен чувства юмора и первым же ударом выбил ему два зуба.

— Эта голова знает слишком много, чтобы так с ней обра­щаться, — заявил Блюмкин, сплевывая кровь. — Петлюровцы выбили мне четыре зуба, ты два... Хоть их осталось еще два­дцать шесть, это не значит, что они там растут как грибы!

Следователь задумчиво посмотрел на него, пригласил двух помощников, и втроем они избили Блюмкина до полусмерти. И такое проделывали каждый день — времени не было, руко­водство требовало результатов.

— Что ты хочешь услышать? — наконец взмолился Блюм­кин. — Если я скажу все, что знаю, ты вскоре окажешься на моем месте.

— Тебе ли беспокоиться? Говори все, — ответил следователь.

Слова Блюмкина оказались пророческими. После оконча­ния дела № 864И следователь был арестован и вскоре расстре­лян. Судьбу Блюмкина решали на коллегии ОГПУ Мнения разделились, но большинством голосов он был приговорен к расстрелу.

— А о том, что меня расстреляли, будет в «Известиях»? или «Правде»? — спросил Блюмкин, узнав о решении.

На стене камеры в Лефортово он обнаружил нацарапанную  чем-то острым надпись: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь на чудо. Господи, помоги! Алексей Ганин. 31 марта 1925 года».

Надпись понравилась ему своим оптимизмом и жизнелюбием. Он застыл, размышляя: может, и свою подпись поста­вить под ней? Потом решил, что хотя присутствие чуда в жиз­ни не отвергает, но ставить свою подпись не будет. Ганину ведь судьба не помогла!

Последние ночи перед казнью он не спал, вспоминал про­шедшую жизнь — совсем короткую, но такую насыщенную событиями, что и на несколько хватило бы. Не один раз он задавался вопросом: если бы тогда не лишился амулета, могла бы его судьба сложиться по-другому?! Вспомнил предсказание старой цыганки, которая предрекла ему смерть от женщины по имени Лиза, слова Жени Яблочкиной по поводу его судьбы на последней встрече... Неужели ранняя смерть была предначер­тана ему свыше и что бы он ни делал, все равно бы к ней при­шел? Затем отверг фатализм и свел все к гримасам случая.

На расстрел Блюмкин шел постаревшим лет на пятнадцать, в порванном френче, с растрепанными, отросшими волосами и щетиной, которая могла бы через несколько дней превра­титься в бороду, но этого времени у него уже не было. На из­можденном, со следами побоев лице выделялись светившиеся упрямством глаза. Он знал в деталях, как происходит казнь, не однажды на ней присутствовал, однажды даже предлагал юной поэтессе заняться любовью на трупах расстрелянных. Увидев выстроившуюся расстрельную команду, крикнул:

— Стреляйте, ребята, в мировую революцию! Да здравству­ет Троцкий! Да здравствует мировая революция! — И еще успел пропеть две строки из «Интернационала»: — Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов...

Залп из винтовок изрешетил его тело.

Женя смерть Блюмкина восприняла спокойно. В то время ей попалось на глаза стихотворение Вольфа Эрлиха «Свинья», в котором запомнились следующие строки:

Эти слова стали для нее словно эпитафией на смерть Якова, находящегося «в пылу страстей и жажде власти», желающего постоянно быть на гребне волны, но в итоге оказавшегося в безымянной могиле.

Незаметно пролетели годы. Она окончила университет, сле­дом за ней и Николай. Он медленно, но уверенно продвигал­ся по службе, что отражалось на их семейном достатке. У них добавилась комната в коммунальной квартире, самодельная мебель сменилась настоящей, «добытой» Николаем. Вместе они проводили не так много времени — редкие совместные выходные и ночи.