Нил Гейман - Все новые сказки

— Как это — до рождения? Раньше, чем рождается?

— Да. Ламия сказала, что узнала, что у нее родится безмолвное дитя, как только поняла, что беременна. И когда дитя родилось и она его увидела, она не удивилась и не расстроилась.

— А почему мать может расстроиться при виде собственного ребенка? Он родился больным?

Ава окинула меня тревожным взглядом: казалось, ей было больно говорить:

— Ребенок неживой. Точнее, наполовину живой… Наполовину живой, наполовину мертвый, он живет наполовину в нашем мире, наполовину в ином.

— Как это — в ином?

— В загробном мире. Как я уже сказала, ребенок наполовину жив, наполовину мертв. Он не растет. Он живет на свете определенное количество лет; срок его жизни никогда наперед не известен. У каждого ребенка по-своему. В день смерти он выглядит точно так же, как в день появления на свет, хотя некоторые дети живут по несколько десятков лет. Он никогда не шевелится, ничего не ест, вообще не дышит. Никогда не открывает глаза. Но сердце у него бьется. Самое важное, это дитя — оракул.

После того как йит сообщает тебе твои тайны и ты убеждаешься, что она не шарлатанка, когда у тебя не остается никаких сомнений, ты можешь задать ей, матери безмолвного дитяти, два вопроса. Любые: о прошлом, о будущем, спрашивай что хочешь. Пока ее рука прикасается к безмолвному дитяти, она будет давать ответы. Но позволены всего два вопроса.

— И о чем ты спросила?

Ава покачала головой.

— Тебе лучше не знать. Но кое-что… — Она осеклась, встала, отошла к окну. Я сидел как истукан, пытаясь по каким-то приметам догадаться, что теперь делать: подойти к ней или не двигаться с места, заговорить или промолчать… Касаясь запотевшего оконного стекла, она описала пальцами широкую дугу. Я почти ощутил холод и сырость на кончиках собственных пальцев. Следующая фраза Авы прозвучала как гром среди ясного неба: — Эймон Рейли никогда тебе не рассказывал о своем прошлом? О своем детстве?

— Эймон?! Он-то тут причем?

— Очень даже причем, — Ава начала быстро-быстро протирать стекло обеими ладонями, точно пытаясь что-то загладить. Затем обернулась ко мне. — Просто ответь на мой вопрос… Тут все взаимосвязано. Ты с ним о его прошлом никогда не разговаривал?

— Нет.

— Отец Эймона был летчиком. Он много лет терроризировал свою семью: всех избивал и много еще чего проделывал… форменный садист. Вот одна из его любимых пыток: он летал низко-низко над их домом на маленьком самолете, летал туда-сюда, когда знал, что вся семья дома. Эймон рассказывал, это было очень страшно: мать и дети прятались под кроватями или в подвале, ожидая, что однажды он врежется на самолете в дом и всех укокошит.

— А как он кончил?

— Он был еще и пьяница. Однажды, к счастью, он свалился на машине с моста и разбился.

— О господи! Вот почему Эймон такой… со странностями, да?

— Да. Однажды меня так взбесило его поведение, что я дала ему пощечину. Только после этого он рассказал мне кое-что о своем детстве. И я наконец начала понимать. Конечно, он все равно меня бесил, но представь себе, после такого детства…

— Ужасно. Бедняга.

— Да. Не знаю, только ли в этом причина его странностей, но след не мог не остаться.

Скрестив руки на груди, я спросил:

— Но при чем тут безмолвное дитя?

— Ламия сказала мне, что я — часть проклятия.

Я медленно расцепил руки и обнаружил, что не знаю, куда их девать.

— Как это? Ты… ты проклята?! — вскричал я. Одновременно недоверчиво и отчаянно. В такие моменты ни от рук, ни от голоса — никакого толку. Только мешают, не могут подсказать, что делать, как себя вести, когда на тебя сваливается беда, выраженная одним словом: «проклятие», «смерть» или «рак».

Ава покачала головой:

— Нет, я часть проклятия. Но наверное, в каком-то смысле я тоже проклята. Мою роль можно и так назвать. Ламия сказала, что после возвращения в Америку я забеременею. Это сбылось. Но мой ребенок будет проклят — обречен в точности повторить жизнь своего отца, даже если будет сопротивляться судьбе. Никакой разницы, кроме мелких подробностей, — Ава умолкла. Ничего не добавила, просто молча не сводила с меня глаз. Наверное, дожидалась, пока до меня дойдет.

— Она не сказала, кто будет отцом ребенка?

— Нет. Сказала только: любой мужчина, от которого я забеременею, отмечен проклятием.

— Ава, а если это я?

— Может быть. Мы все выясним по анализу ДНК, но я решила сначала поговорить с тобой, прежде чем делать анализ. Ты же играешь во всем этом важную роль.

— Да уж, наверное, — сказал я цинично и злобно, хотя мой тон покоробил меня самого. Я совершенно не собирался говорить Аве гадости, но почему она рассказала только сейчас? Зачем было тянуть резину?

Снова повисла пауза.

— Ава, я тебя люблю, но это какая-то чушь, полная чушь. Ну прямо «Тысяча и одна ночь»: безмолвное дитя, джеллум, проклятие… Как ты можешь установить, что это не враки?

— Потому что после того как я у нее побывала, кое-что произошло. Все предсказания Ламии сбылись. Все события произошли: и беременность, и мой роман с Эймоном, и главное… ты.

— Я? Что ты имеешь в виду?

В этот момент стиральная машина, шумевшая где-то на заднем плане, не нашла ничего лучшего, как возвестить свистком о завершении работы. Ава умолкла; судя по ее лицу, в ближайшее время она не собиралась отвечать на мой вопрос. Я хмуро пошел к машине. Распахнул дверцу, наклонился достать настиранное белье.

— Ава?

— Что?

— В твоей стиралке полно букв. — Я вытащил большую белую сырую «К», положил на свою ладонь. Рассмотрел, показал Аве. Высота — дюймов десять. Буква вроде бы из ткани. Я снова заглянул в бак и увидел: вместо белья в машине громоздится куча мокрых прописных букв.

Ава словно и не удивилась. Больше того, кивнула, когда я показал «К».

— Это я их туда положила.

— Ты… А где наше грязное белье?

— В ванной.

— Но зачем? Зачем ты это сделала? Что это? Зачем они нужны?

— Достань еще четыре. Доставай не глядя — просто сунь руку и достань четыре штуки. Я объясню зачем, когда ты это сделаешь.

Я хотел было что-то сказать, но промолчал. Сунул руку в стиральную машину, запустил пальцы в огромную, мягкую, сырую гору матерчатых букв — точно выбирал номера для игры в бинго. Когда я набрал четыре буквы, Ава велела мне разложить их в ряд на полу, чтобы получилось слово. Буквы были такие: К, В, Ц, Р и О.

— Никаких слов не получается. Всего одна гласная.

Ава сидела далеко. Не могла видеть букв.

— Скажи мне, какие ты выбрал.

Я сказал.

Ава хлопнула себя ладонями по коленям: