Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Он прервался на полуслове, нелепо замахал руками – и ухнул вниз.

Последний взгляд Ярика был наполнен смесью страха, непонимания и отчаяния. Он успел обернуться через плечо, затравленно посмотрев на меня, – а затем кубарем полетел с холма. Раздались хруст костей, сдавленные крики – и спустя пару мгновений все затихло. Я бежал к нему, спотыкаясь и чуть не падая сам, пока тени на периферии продолжали безмолвно наблюдать за смертью близкого мне человека. Наблюдать и ничего не делать.

И тогда я зарыдал.

Я смотрел на переломанного Ярика с вывернутой шеей, смотрел на тонкую струйку крови, стекающую из его рта, на выскочившую из руки кость, на его тело, похожее на выброшенную на берег медузу, – и рыдал, рыдал, рыдал. Подбежали какие-то люди, кто-то вызвал полицию, кто-то кричал. А я содрогался в плаче, видя застывший взгляд лучшего друга, который умер из-за нелепой случайности, резко затормозив в самом начале своей жизни.

Дядя Олег еще несколько недель таскал меня в отделение, пытался выбить признание, ругался, срываясь на безумные вопли, – но я лишь сидел, не реагируя, и повторял, что это был несчастный случай. В конце концов отец Ярика сдался и отстал от меня. За эти дни он из здорового мужчины превратился в ссохшуюся мумию, и у него просто не осталось сил меня в чем-то обвинять.

Хоронили Ярика в закрытом гробу. За кладбищенской оградой я заметил новую тень – и зарыдал в голос, когда гроб погружали в яму.

В начале лета я забрал из школы документы и поехал поступать в шарагу в соседнем городе. Заселился в общагу, постарался забыть все, что было на родине. Скейт, теперь напоминавший лишь о плохом, остался дома, собирать пыль под кроватью.

А я так и не смог ничего понять.

Год прошел в попытках стать пешеходом.

В колледже я учился на геодезиста, и уже на первом курсе ходить доводилось много. За теорией следовала практика, и Семен Артемович, старый маразматик, неустанно гонял нас по полям и окраинам. «Чтобы вы привыкали к профессии, осваивались в ней». Изначально я ездил на маршрутках, затем приноровился быстро доходить до нужных локаций – дышал свежим воздухом и заодно экономил деньги.

Ноги, разлученные с шершавой поверхностью доски, чесались и едва слушались. Искра внутри меня медленно угасала, пока я пытался убедить себя, что скейтбординг остался в прошлом – в родном городе, среди тихих улиц и чужих смертей. Но тело не слушалось, и я с завистью смотрел вслед счастливчикам, порой проезжавшим мимо меня на досках.

Периодически мне снились погибшие – Ярик, незнакомые люди, Серый из компании Тимура. В такие ночи я просыпался с громким вздохом и еще долго не мог уснуть, ожидая, что где-нибудь в углу вот-вот появится знакомая тень. Но все было тихо.

К марту Семен Артемович загрузил нас картографией. Я часами сидел, открыв на стареньком ноутбуке карту города, проставлял точки в разных местах, собирал замеры, прокладывал линии и осознавал, что занимаюсь чем-то не тем. В один из таких вечеров, когда задача никак не давалась, я, соскучившись, открыл карту родного города – и стал водить курсором, словно ладонью, по таким знакомым улочкам и дорогам.

Я и сам не понял, почему остановил мышку над пустырем, где мы с Яриком нашли первое тело. Что-то колыхнулось внутри, вынудив поставить флажок-пометку. Затем я вспомнил, где была найдена вторая жертва, кликнул на это место тоже. Следом – третья, четвертая. Наш спот. Место, где умер Ярик. Палец дрогнул, но щелкнул по мышке.

– Чё, ботаешь? – В комнату вошел сосед по комнате, придурковатый тусовщик по кличке Лось. Он был здоровским парнем и шарил в предмете, но на вписках его видели чаще, чем на парах. Лось заглянул мне через плечо. – Чё за полукруги рисуешь? Тёмыч новую тему дал?

– Полукруги?..

– Ну ты ж сам отметил. – Он бесцеремонно выхватил у меня мышку, начал водить курсором от точки к точке. – Вот, зырь, щас линейку возьму. Если эти флажки, что ты засандалил сюда, вот так соединить… Во. Полумесяц какой-то. Кривой, правда. И последней точки не хватает – вот, у моря. Ну и дурью Тёмыч мается, конечно. Ладно, я чё зашел: пятисотки не будет до завтра? Очень надо.

Я молча достал из кармана куртки пятьсот рублей. Лось поблагодарил и вышел из комнаты. А я, снова усевшись за ноут, продолжал водить мышью по кривым линиям, соединяющим точки в подобие фигуры, и не мог поверить в увиденное.

Я наконец-то осознал.

За год моего отсутствия город почти не изменился. Понавешали камер, где-то залатали дороги, но в остальном город жил, город пах как и раньше. Пах солью, смертями, детством. Свободой.

Мама встретила меня с теплотой – спрашивала про учебу, про новых знакомых, про жизнь в общежитии, хотя и знала обо всем этом из наших телефонных разговоров. Я отвечал что-то на автомате, а сам был полностью поглощен осознанием. Я знал порядок действий, я распланировал все заранее – и теперь все эти вопросы были неважны, не стоили и скрипа несмазанных колес скейта.

Доска все так же лежала под кроватью. Я глянул в окно – закатное солнце медленно тонуло в море. Догадка осенила меня – и тогда я, порывшись в ящике с инструментами, выудил отвертку и начал скоблить лакированную поверхность деки.

За лаком, как и ожидалось, меня встретил не канадский клен. Слезы покатились из глаз, но это были слезы принятия, слезы счастья. Скейт был сделан из гробовой сосновой доски. Кусок драпировки таился под первым слоем. Я прижал деку к груди, понимая, что все это время отец был совсем рядом, и вновь взглянул на море за окном.

Пора.

Лицо мамы даже во сне было расстроенным. Быть может, ей снился отец. Или во сне она переживала, что я пошел по его стопам, переняв мысли, идеи. И ведь он был прав: тебя запомнят в моменте. Поэтому пришло время этому моменту настать.

Я задушил маму подушкой. Пока она дергалась в агонии, ухватившись своими сухими ладошками за мои запястья, мне в голову пришли слова из детства: кататься я смогу только через ее труп. Мама, мамочка. Как же ты была права.

Перед глазами представал тот вечер с Яриком. Его взгляд, в котором, помимо страха, застыл немой вопрос: «Почему?» Почему я сделал это? Зачем я толкнул его, когда он стоял на краю? Руки мои, душившие маму, дрожали, как и в тот раз.

Наконец она затихла. Я снял подушку с лица и,