Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Сава его только переворачивать ходил иногда.

Когда дед пришел в себя и пошел с уханьем и кряканьем окатываться водой из колодца, Сава сидел в погребе у тела Оли. Он слышал, как дед ходил наверху, попердывая, знал, что первым делом после пьянки тот пойдет до колодца освежиться. А сам Сава сидел под полом и смотрел на мертвую сестру. Огонек свечки рядом дергался и кривился, будто мысли о смерти мешали ему ровно гореть.

Вскоре скрипнула дверь погреба, дневной свет, как метлой, сгреб тени в углы. Сверху донеслось:

– Ох, время-времюшко, скрипочка-залупочка, не щадишь да не гладишь ты нас, годами твоими ушибленных… Топимся в безднах подвалов, взбираемся по бражной лесенке в гнилое небо…

Сава даже не дернулся. Дед опять запел свои, как он их называет, мантры. Это надолго, должно быть.

Но нет, дед переступил с ноги на ногу и кашлянул.

– Савк, ты чего там сидишь? Почему не в яме? Ты в яме был?!

Сава молчал.

– В яме сидел? А? Чё молчишь, малец, ты в яме был?! – хрипло надрывался дед, голос его треснул высокой нотой. – В яме сидел, сука? В яме, говорю, ты сиживал, ёбаный ты полудурок?!

– Нет, дед. В яме я не сидел.

– Так вот чего у нас трупами воняет. Ты что, сволочь, про смерть опять думал?! Ты тут сидишь, чтобы нас всех укокошить, падло ты припизднутое?!

– Иди сам сиди. Я с Олей побуду.

– А ты знаешь, где она сейчас?

Сава вздрогнул:

– Нигде?

Он думал, что нигде – то есть в пустоте. В той пустоте, которую дед мыслит. Через которую своими ритуалами достает знания. Выведывает, где запрятаны консервы у мертвых соседей, какими тропами ходят по мясным топям, как крепить латный доспех дяди Коли, как правильно готовить грибы-транзисторники, чтобы из них косточки сами вылезали. И слова всякие, которых в деревне никто больше не знает.

– Эманации ее души…

Вот это, например, слово.

– …сейчас не нигде, а там, куда нам ходу нет. И куда нам не нужно, а то скрутит, зажует, требуху из тебя выдавит, селезенку через жопу вытащит, а рот берцовой костью пробьет… И сделает из тебя там такое чучело, что пасть у тебя будет поперек пуза…

– Дед, можешь короче?

– …а ребра будут зубами – клац-клац, бляц! Понял?! Мы думали, что после смерти вечность, а вечность на самом деле до, а не после. А после – там зубы, и говно, и зубы, и гной, и вечная боль. Понял, выблядок ты дурканутый? Посмертие наше – зубастый ад из говна и мяса, а кроме боли там только тоска, затхлая, черная, неистовая, как чулан, как закопанный гроб, как банька с пауками, тесная и нетопленая, как горсть паутины с пылью вместо воды с похмелюги, как в жопе кочерга, как…

– Дед. – Сава обернулся. – Она страдает?

– Да еще как! А ты что сделал, чтоб она не страдала? Сидел тут и труп нюхал, как дурачок неприкаянный?

– А что еще делать?!

– В яме сидеть! Пошли, сука, научу. Никакого толка в тебе нет, так всю жизнь наверху простоишь, четырнадцать лет, почти взрослый парень, тебе пустоте надо учиться, поздно я спохватился, старый баклан, драный я веник, осенний листочек, задрипанный тать…

Сава затушил свечу и побрел за дедом во двор. На крыльце стоял готовый гроб – не влез весь под козырек, половина его придавила траву у входа, уголок был мокрый – видно, дед еще и утром помочился с крыльца.

– …нам, горемыкам, влачить эту гирю, нам жрать этот пошлый чугун, нам надломиться в ночи торопливой строкой, нам оставить себя во зеленой траве, нам обдристать шелковую простынь истории, нам выживать, нам выжива-а-ать…

Дед заунывно, нараспев, но без всякого ритма тянул это «выжива-а-ать», съезжая на заднице в яму посреди двора. Земля осыпалась вслед за ним с влажным шорохом.

– Мы же… – Сава похлопал в ладоши, чтобы дед заткнулся. – Мы же сюда Олю потом уложим?

Ему казалось это символичным (слово у деда подслушал): столько лет эта глупая яма чернела посреди травы, столько лет дед сидел в ней и «мыслил пустоту», а теперь, когда свет в избе погас, когда васильки Олиных глаз завяли, осталось только заткнуть эту дыру в никуда. Засыпать неподвижное тело сестрицы тяжелой землей. И жить. Без смеха, без доброго слова и без надежды – просто доживать. Не цепляясь за пустоту.

Дед же придерживался другого мнения. Он взял горсть земли со дна ямы и кинул ею в Саву.

– Уложи себе лучше гирю на харю. Может, поумнее станешь. Ишь, удумал: «уложим». Яму нельзя затыкать! Она не воет! Это земля! В земле жизнь! И в сестрицу твою вернуть ее можно еще. Ты вот правильно сделал, что подождал. Если б зарыл ее без меня, я б из тебя такое мясное рагу сделал, вот честное слово…

– Так это, а как… Почему?

Дед усаживался на дне ямы, подгребая под себя землицу, пересыпая ее, жирную и черную, между пальцами. Пожевав впалые губы, он сказал:

– Я ж вижу, ты иначе не сможешь, все нам отравишь к ебени-матери. Будешь про смерть думать, все погниет, все подохнет. А Оля не совсем еще кончилась. Ее из тех зубов можно выдернуть, пока гниль ее не пожрала. Но придется страдать. Готов?

– Готов! – выпалил Сава не задумываясь. Увядшие васильки встрепенулись у него в душе.

– Сильно страдать придется, попомни. Но вытянем. Эт так же точно, как то, что я дед.

– И как вытянем?

– Сначала яма.

– Но ты сам сказал, пока гниль…

– Малой. – Дед набрал полную горсть земли и поднял, точно замахиваясь. Сава отскочил от края ямы. – Отъебись.

Дед запихнул землю себе в рот и закрыл глаза.

Сава все-таки полез на крышу. Решил так: покуда все одно херово – чем сидеть сиднем, лучше хоть руки занять делом. Все равно сдохнут когда-нибудь все, а так хоть крыша в сарае протекать не будет.

Половину Сава перестелил, но потом выдохся. Сказались ночные бдения – у заблеванного деда и у мертвой сестрицы. Глаза сохли и слипались, точно пылью запорошенные, руки обмякли – даже молоток едва не выскользнул из пальцев.

Спускаясь с лестницы, Сава увидел, что и дед уже вылезает из ямы, сплевывает землю, выскабливает ее ногтями из десен, фыркая, как собака. У крыльца они поравнялись, и Сава все-таки задал вопрос, терзавший его все эти три с половиной часа:

– Дед, а с чего ты взял, что это сработает? – Точнее, всю гору вопросов. – Вообще, откуда ты знаешь, как возвращать? Почему я тебе верить должен? Почему ты остальных не вернул? У нас сколько народу умерло, почему ты их не воскресил?

Дед растерянно оглянулся, почесал в затылке, сплюнул.

– А кому они, на хуй, нужны?

– Я серьезно.

– Так и я, Савк! Ты видел тех покойников, что из