Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер
– Viva аттракцион! – кричал Прошке месье Робер, когда гренадеры потащили его на расправу.
Впрочем, какого бы то ни было наказания ему удалось избежать. Тюрьму вскоре отбили англичане, и месье Робер со своей фантасмагорией всплыл на подмостках уже туманно-альбионских.
«Туда тебе и дорога!» – сказал на это Прошка, но это случилось уже существенно позже. А пока он тащился вместе с остатками французской армии до ближайшего порта. Мало того, тащил с собой Софи. Она, укутанная с головы до ног, с бессмысленным, потухшим взглядом сидела в том самом ящике зубодера. Оказалось, что к нему приделаны колесики, поэтому катить ящик с почти ничего не весившей актрисой Прошке было сподручно. Когда на привале к ним сунулись двое гренадеров, Прошка разрядил в каждого по пистолету. На это никто даже внимания не обратил.
– Отвезу тебя домой, – говорил Прошка Софи. – Женюсь. Театр откроем. Есть у меня одна знатная штуковина.
И Прошка осторожно гладил заботливо спрятанный за пазухой предмет.
То-то зубодер Лоран удивится. Если выкарабкается. Свалила его хворь – стонал и вертелся на обгаженных простынях. Пришлось бросить вместе с остальными ранеными и больными. А там уж как повезет.
Прошка тогда открыл ящик зубодера при ярком солнечном свете, достал куклу Гиньоль. Совсем не страшная, с истершейся краской, нелепая, с абсурдно огромной головой и ладонями. Прошка взял топор и методично расколотил куклу на малюсенькие щепочки. Внутри действительно обнаружился небольшой продолговатый черный орешек. Прошка его поднял и положил в тряпицу, а тряпицу за пазуху. А ящик забрал. Ох Лоран и разозлится. Если не сдохнет…
– Куклу сделаю. Назову ее… Пьер… Петька… Петруха. Хорошее имя. Не имя, а вкуснятина! – сказал Прошка и подхватил поудобнее оглобли, приделанные к ящику. Следом за его босыми пятками бежала соленая вода.
Хворь № 6. Майк Гелприн. Барбара
С утра день не заладился, потому что Игорян встал с левой ноги, Петьке дал подзатыльник, Рашидке – пинка, а Эльку обозвал сучкой.
– Козел, – не осталась в долгу Элька, когда Игорян сунул ноги в говнодавы и намылился уходить. – Пидорас сраный.
Когда захлопнулась входная дверь, Петька уточнил, что еще и вафлер. Он собрался было развить тему дальше, но тут как раз с ночной смены вернулась мамаша. От нее несло перегаром так, что Эльку едва не вывернуло.
– В школу за вас я пойду?! – вызверилась на потомство мамаша и добавила: – Ублюдки сраные.
Что они с Петькой и Рашидкой ублюдки, Элька прекрасно знала. Мамашу она ненавидела ничуть не меньше, чем Игоряна, и за глаза называла мамдой. Элька вообще всех ненавидела, кроме обоих братьев. Единоутробных, по мамде: папаши у всей троицы были разными. Зато Игорян был один на всех, от него мамда еще не рожала.
Сестра с братьями друг на дружку не походили. Элька была белобрысой, Рашидка – чернявым, а Петька – огненно-рыжим. От мамды все трое унаследовали разве что наглость, но в остальном, видать, пошли в отцов. А по словам Игоряна – в проезжих молодцов.
– Сама ты ублюдка, – на всякий случай огрызнулась на мамду Элька. – Идем мы в школу, не ерзай.
В школе Элька ненавидела всех. Классную по кличке Дохлятина, стервозную математичку Матку, литераторшу Поллитру, престарелого физрука Физдюка. Последнего в особенности: Физдюк навязчиво уговаривал записаться в мордобойную секцию. Клялся, что вылепит из резкой и безбашенной девки чемпионку, и намекал на оральный секс. Старый кобель неизменно получал отлуп, но уговоров не прекращал.
Одноклассников и одноклассниц Элька ненавидела тоже и пользовалась всеобщей взаимностью. Она знала, почему так. Она была непохожа. Ни на кого не похожа, она была сама по себе. Класть она хотела. Класть! На всех оптом и на каждого в розницу.
В классе Элька первым делом огребла от Дохлятины за то, что накануне назвала завучиху Завссыхой. Затем схватила кола от Матки, двойку от Поллитры и трояк от немки Евы Карловны. В отличие от остального мира, немка давала Эльке поблажки и за это та ненавидела ее меньше, чем остальных-прочих. Поблажки причитались Эльке, надо понимать, из уважения к ее имени-отчеству. «Эльза Адольфовна» звучало солидно и немного даже угрожающе.
– Задержись, майне либе, – попросила Ева Карловна, когда со звонком восьмиклассники пулями повылетали вон. – На вот: это тебе. – Немка всхлипнула, утерла глаза дряблой ладонью. – От Греты осталась.
Гретой звали дочку Евы Карловны, выскочившую замуж за всамделишного немца и укатившую вместе с ним в фатерланд. Осталась от Греты задрипанная пластиковая кукла по имени Барбара. С наполовину выдранными льняными лохмами, лупошарыми голубыми моргалами и в дырявой розовой тряпке, сквозь которую было прекрасно видно, что половые признаки у Барбары отсутствуют напрочь. Возможно, поэтому в новой счастливой семье кукле места не нашлось. А возможно, и по иной причине, потому что Еве Карловне не нашлось тоже.
– Греточка ее очень любила, – справившись со слезами, подытожила немка. – Пускай теперь твоя будет.
Элька бросила играть в куклы раньше, чем научилась ходить на горшок, но от подарка отказываться не стала – пускай будет. Умостив Барбару под мышкой, она потопала на школьный двор, где Петька с Рашидкой уже вовсю огребали от придурковатых братьев Блажко. Элька восстановила социальную справедливость, немедленно ввязавшись и изловчившись всадить старшему Блажку ногой по яйцам, а младшему – кулаком по соплям. На этом горячая фаза закончилась, и наступил мир. Элька получила предложение продемонстрировать за триста рублей сиськи и дырку между ног. Запросила пятьсот, на четырехстах сговорились. Элька отошла с Блажками в кусты. В отличие от Барбары, ей было что показать.
Домой притащились в два пополудни. Мамда заливисто, с присвистом храпела на продавленном диване за ширмой. К парам перегара добавился смрад от блевотины.
Элька тоже жила за ширмой, только, в отличие от мамды, не в общей комнате, а в детской, которую делила с обоими братьями. Вместо дивана был у Эльки надувной матрас, а в придачу к нему журнальный столик с помойки, обшарпанная ночная лампа оттуда же, табурет и врезанная в стену кладовка с тремя забитыми всяким барахлом полками.
Элька повертела Барбару в руках, раздумывая, выбросить ее в мусорку сразу или сначала оторвать башку, выпотрошить и посмотреть, что внутри. Решить она не успела, потому что пришел Игорян и с порога стал грозиться всех отмудохать.
Барбара полетела на кладовочную полку, где и застряла в куче тряпья. Элька двинулась встречать Игоряна.
– Хлебало завали, пидор, – поздоровалась она. – Не то ночью зарежу.
Игорян поперхнулся матерной бранью и притих. Эльку он откровенно побаивался и, даже когда называл шалавой, сучкой и курвой, старался звучать уважительно. Она и в самом деле могла зарезать, Игорян это знал. Уверился, когда однажды избил мамду, подступился с кулаками к Петьке с Рашидкой и нарвался на заточку, с которой