Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм

- Вы... - Выдохнул Воронецкий, не сводя глаз с ее губ, тронутых легким морозным румянцем. - Вы та самая фрейлина Замятина?

- Вы слишком крепко держите меня, господин Воронецкий. - Тихо произнесла Диана, не отводя взгляда. Ее голос прозвучал удивительно низко и чувственно. - Это не соответствует регламенту судебных установлений.

Воронецкий судорожно вздохнул. Его взгляд скользнул по ее полураскрытым губам, темным глазам, в которых не было и тени девичьего испуга, лишь ледяной ум и какая-то пугающая, древняя, женская загадка. Пальцы на ее шее чуть сжались, задержавшись на коже на секунду дольше, чем требовала приличность, словно он пил этот мгновенный, электрический ток, пробежавший между ними.

- Черт возьми. - Вполголоса пробормотал Роман, и в его голосе проскользнула настоящая, нескрываемая страсть. - Кто вы такая? Что за бесовство вы сейчас устроили на паперти? Вы сорвали протест студенчеству одним броском серебряных монет и дешевеньких лент!

- Я спасла жизнь десятку этих глупых мальчишек, Роман Александрович. - Ответила Диана, чувствуя, как тепло его ладони сквозь корсет жжет ее талию. - И уберегла вас от необходимости защищать их в суде по статье о государственном бунте. Вы должны быть мне благодарны.

Воронецкий медленно, с явным неохотой разомкнул руки, шаг за шагом отступая на полшага. Но его взгляд продолжал жечь ее с неслабеющей силой.

- Вы опасны, Аглая Платоновна. - Произнес он, оправив пальто и не спуская с нее глаз. - Поразительно, невероятно опасны. Вы торгуете эмоциями толпы так же легко, как коробейники в Гостином дворе калачами. Законом здесь и не пахнет.

- Закон без любви народа это всего лишь исписанная бумага, господин адвокат. - Отрезала Диана, поправляя сбившийся боннет и возвращая себе маску ледяной фрейлины. - До встречи в Аничковом дворе.

Она повернулась и легкой, гордой походкой выскользнула из ниши колоннады, направляясь к своей карете. Воронецкий остался стоять у гранитного столба, провожая ее взглядом. Его пальцы все еще помнили тонкость ее талии и шелковистую прохладу кожи на ее шее.

Когда Диана вернулась в карету, Воронцова сидела ни жива ни мертва, с диким страхом разглядывая попутчицу:

- Вы... вы живы? Что там произошло? Почему они орут "Ура"?

- Все под контролем, графиня. - Сухо ответила Диана, вытирая платочком капли дождя с перчаток. - Народ ликует. Можете продолжать читать ваш французский роман.

Свадебный кортеж без единого инцидента миновал Казанский собор, проследовал по Невскому проспекту и под непрерывный рев многотысячной толпы въехал на Дворцовую площадь.

Вечером того же дня в Малом кабинете Зимнего дворца было жарко натоплено.

За массивным письменным столом из красного дерева сидел граф Петр Андреевич Шувалов. Генерал-адъютант, шеф корпуса жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В столице его за глаза с трепетом и ужасом называли "Петром IV". Это был человек пятидесяти лет, с сухим, желчным лицом, выбритым до синевы подбородком и холодными, абсолютно обесцвеченными глазами палача и аналитика.

Перед ним стояли генерал Лорис-Меликов и Диана.

Шувалов медленно перелистывал донесение ротмистра жандармерии о происшествии у Казанского собора. Сухой палец шефа жандармов постукивал по сафьяновой папке.

- М-да. - Наконец произнес Шувалов своим знаменитым, глухим, бесстрастным голосом. - "Фрейлина Замятина бросила ленты и серебро... Толпа перешла к изъявлению верноподданнических чувств... Прокламации не распространялись".

Он поднял тяжелый взгляд на Диану:

- Вы нарушили высочайше утвержденный диспозиционный порядок шествия, барышня. Самовольно покинули экипаж. За подобные вещи в военное время предают суду.

- В мирное время за такие вещи награждают орденами, граф. - Спокойно, без тени страха ответила Диана, глядя шефу тайной полиции прямо в глаза. - Если бы ваши жандармы начали обнажать шашки перед Казанским собором, через два часа корреспондент "The Times" уже отправлял бы по телеграфу в Лондон статью о "кровавой расправе над петербуржцами". Курс русских государственных бумаг на Берлинской бирже наверняка завтра утром упал бы на три пункта. Я сберегла казне несколько миллионов рублей.

Шувалов чуть приподнял седую бровь. На его сухом лице проступило то редкое выражение, с каким старый коллекционер рассматривает невероятно редкий и ядовитый экземпляр заморского паука.

- Какая осведомленность в финансовых вопросах для тамбовской девицы. - Медленно проговорил Шувалов, переглянувшись с Лорис-Меликовым. - Михаил Тариэлович, вы были правы. Ваша протеже не просто фрейлина. Это... весьма своеобразный инструмент.

- Инструмент, который работает на престол, граф. - Мягко вставил Лорис-Меликов.

- Посмотрим. - Шувалов встал из-за стола, подошел к Диане и оперся сухими руками на край столешницы, нависая над ней. - Запомните, Аглая Платоновна. В Петербурге есть только одно ведомство, которому разрешено управлять умами. Это мое ведомство. Если вы попытаетесь вести собственную игру за спиной Третьего отделения... вас не спасет ни цесаревна, ни ваш дядюшка из министерства. Вы меня поняли?

- Я поняла вас, ваше сиятельство. - Диана опустила глаза в идеальном, смиренном реверансе. - Я лишь слуга Ее Высочества.

- Свободны. - Отрезал "Петр IV".

Когда Диана вышла из кабинета шефа жандармов, вечерний Зимний дворец встретил ее огнями тысяч восковых свечей. До венчания оставались считанные дни.

Она прошла к окну, выходившему на мокрую Дворцовую площадь. Дождь утих. Над гранитом набережных вставала холодная луна. Диана подняла руку и коснулась пальцами своей шеи. Того самого места, где еще час назад горели жесткие, требовательные пальцы Романа Воронецкого.

Диана слишком хорошо знала неумолимую поступь наступающего жестокого века, чтобы тешить себя спасительными иллюзиями. Монархии суждено пройти через огонь, а реформам захлебнуться в крови, закону отступить перед силой. Но среди надвигающейся грозы появился человек, чей ясный ум и горячее сердце она хотела уберечь от гибели любой ценой. Она помнила события будущего, то самое Кровавое воскресенье в январе 1905 года уже при ещё неродившемся потомке Александра Александровича и Марии Фёдоровны.

Игра за репутацию трона продолжалась. Но теперь у этой игры появилась личная цена.

Октябрьский Санкт-Петербург успел пропитаться запахами сырого гранита и орудийного дыма бесконечных парадных салютов.

В Зимнем дворце воздух был настолько густым от жара тысяч восковых свечей и запаха духов "Экстракт вербены", что у непривычного человека перехватывало дыхание. Бракосочетание наследника цесаревича Александра Александровича и нареченной великой княгиней Марии Федоровны завершилось три дня назад в Большой церкви, но столица отказывалась засыпать. Празднества перекатывались из парадных анфилад царской резиденции в купеческие клубы, казармы гвардейских полков и просто на набережные