Мэри Рэдклифф - Тайна Ретта Батлера

«Где же ты сейчас, мой сын? Что ты сейчас делаешь? Услышь мои слова, я прощаю тебя, прощаю, прощаю…» — побледневшими губами шептал старый джентльмен, глядя в звездное небо.

Ему казалось, что его негромкий шепот отражается от звезд и возвращается к нему, не найдя своего адресата.

«Прощаю», — шептал старик.

Но никто не слышал его слов, он разговаривал с самим собой.

И тогда старый Батлер подошел к книжному шкафу и достал старинное Евангелие с серебряными застежками. Эта книга принадлежала роду Батлеров.

Чарльз Батлер расстегнул застежки и развернул книгу, устроившись у свечи.

Он склонился над книгой и принялся читать. Казалось, святые слова успокаивали его душу.

Он понимал, что так всегда было на земле. Что сын должен идти своей дорогой, и что родители должны прощать своих детей, а не отвергать.

А если уж и случилось такое, то нужно ждать возвращения, смирив свою гордыню, и простить блудного сына.

Ведь раскаявшийся грешник всегда дороже двух праведников…

Он еще долго сидел у свечи с раскрытой книгой на коленях.

Каролина Паркинсон сидела в своей комнате, разбирала письма и бумаги. Вокруг нее царил беспорядок.

Большие кожаные саквояжи и кованые дорожные сундуки стояли посреди комнаты. Платья валялись повсюду на стульях и на диванах.

С чердаков принесли шали, из шкафов и полированных комодов вынули шелка, белье, драгоценности.

Все это надо было осмотреть и отобрать в дорогу самое необходимое.

Каролина твердо решила покинуть дом.

Было неизвестно, вернется ли она когда-нибудь сюда снова.

В ее жизни наступил перелом, вот почему она сжигала теперь старые письма, свои дневники. Она не хотела, чтобы над ней тяготели воспоминания о прошлом.

Вот ей попалась пачка написанных от руки стихов. Это были еще детские ее стихи.

Не верь смеху, — поучали они,

Не верь танцу,

Не верь шутке.

«О, старые стихи! Неужели же верить одним слезам и горю! Легко заставить скорбные уста улыбаться, но веселый не может плакать.

Лишь слезам и вздохам верны старые стихи. Одному лишь горю, одной печали. Горе неподдельно и непреодолимо, а радость — это то же самое горе, которое умеет притворяться. На земле, собственно, нет ничего, кроме горя», — думала Каролина, сжимая в пальцах листы бумаги.

Каролина поняла, что все дело в самом человеке, что ощущения, горе или радость зависят от того, как сам человек смотрит на вещи.

И она спросила себя, было ли счастьем или несчастьем то, что произошло с ней.

Едва ли она могла ответить на этот вопрос. Много переживаний ей пришлось перенести, душа ее была истерзана, глубокое унижение пригнуло ее к земле.

«Я не буду помнить всего зла, которое причинил мне отец. Он довел меня до отчаяния, когда бил мою мать. Я не желаю ему зла, но я боюсь его», — она стала замечать, что с трудом выносит его присутствие.

Одно желание владело Каролиной — убежать из дому. Она пыталась пересилить себя, она разговаривала с ним как прежде и старалась не избегать его общества.

Она умела владеть собой, но страдала невыносимо.

В конце концов, все стало ненавистным — его грубый громкий голос, его тяжелая поступь, его большие руки.

Она не желала ему зла и вряд ли хотела причинить ему вред. Но приближаясь к нему, она всегда испытывала страх и отвращение. Ее оскорбленное сердце мстило ей.

«Ты не позволило мне любить, — словно говорило оно, — но все же я повелеваю тобой — и в конце концов ты будешь ненавидеть».

Каролина уже привыкла анализировать свои чувства. И теперь замечала, как ненависть росла в ней, становилась все глубже и глубже.

Вместе с тем ей казалось, что она будет навечно привязанной к отчему дому.

Она поняла, что самое лучшее для нее — уехать и жить среди чужих людей.

Тогда, после бала, у нее еще не хватало сил…

Но, наконец-то она решилась.

Каролина бросила письма в тяжелый кованый сундук и вспомнила свой разговор с матерью, вспомнила свой вопрос:

— Очень бы ты стала горевать, если бы отец умер? — спросила Каролина.

— Дочь, ты сердишься на отца, ты все время сердишься на него. Почему ты не можешь хорошо относиться к нему?

— Ах, мама, что я могу поделать, если я боюсь его? Разве ты не видишь сама, какой он ужасный! Разве могу я любить его таким? Он вспыльчив и груб, и из-за этого ты состарилась так рано. По какому праву он распоряжается нами?! Он ведет себя, словно взбесившийся самодур. Почему я должна уважать и почитать его? Где его доброта и милосердие? Я знаю, что он силен, что в любую минуту, он может вышвырнуть нас из дому. Не за это ли я должна любить его?

Но тут мать словно подменили, она вновь обрела силу и мужество.

И неожиданно заговорила властным голосом:

— Берегись, Каролина, мне кажется, что отец твой был прав, когда не пустил тебя в дом. Вот увидишь, не миновать тебе кары. Придется тебе учиться терпению без ненависти и страданию без мести.

— О мама, я так несчастна.

— Но ведь его уже и так покарало небо — с ним случился удар.

Дочь сердито поджала губы.

— Он оскорбил меня своими грязными подозрениями. А тебя он бил, мама. Неужели ты можешь такое простить?

— Дочь, но ты сама дала ему повод.

— А он не пустил меня домой, — настаивала Каролина, — большего оскорбления невозможно придумать. Ведь я всегда с радостью возвращалась домой, знала, что меня здесь ждут, любят. А теперь…

Каролина заплакала и прикрыла лицо руками. Мать, обняв ее за плечи, сидела рядом и не знала, какие найти слова утешения, чтобы дочь перестала рыдать.

Но девушка пришла в себя без ее помощи. Она резко выпрямилась, вытерла слезы, и в ее глазах заблестела злость.

Мать, испугавшись такой перемены, отшатнулась от дочери.

— Я знаю, зачем он это делал, — как бы обращаясь к кому-то третьему в комнате, сказала Каролина.

— Что ты говоришь? — спросила мать.

— Да, отец покупал мне драгоценности, выполнял каждую мою просьбу лишь только для того, чтобы возвыситься самому.

Он всем хотел показать, как меня любит — и вот чем обернулась вся его любовь.

Он любит только себя, мама, он запер тебя в спальне, бил, он запер дом, оставив меня на улице, как бродячую собаку. А сам во всем принялся винить меня и тебя.

Неужели ты этого не понимаешь, мама? Я не смогу с ним больше жить в одном доме, я должна уехать.

— Но не нужно это делать так скоропалительно, — возражала ей мать, — ведь отец может расстроиться еще больше, ему станет хуже…

Мать не договорила, она не могла заставить себя вымолвить «отец умрет», но вместо нее это сделала дочь.