Виктория Холт - Кирклендские услады

— По-моему, вы стараетесь меня оскорбить.

Он засмеялся, но его глаза гневно сверкнули.

— Габриэль был для меня, как родной брат. У нас разница всего в пять лет. Я могу понять, что вы для него значили. Он считал вас совершенством. И мог тешиться этой иллюзией еще какое-то время. Ему ведь не суждено было прожить долго.

— О чем вы говорите?

— Вы считаете, я могу поверить в эти россказни, будто он убил себя из-за того, что у него слабое сердце? Да он знал о своем больном сердце много лет! Почему же наложил на себя руки после женитьбы? Почему? Должна быть какая-то причина. Причина есть всегда. Раз это случилось так скоро после свадьбы, значит, его смерть как-то с этим связана. Я видел, что он думал о вас. Представляю, как повлияло на него разочарование.

— Разочарование? Что вы имеете в виду?

— Вам лучше знать. Габриэль был крайне чувствителен. Если он обнаружил, что вы вышли за него не по любви… он мог решить, что жить больше не стоит и…

— Это чудовищно! Кажется, вы считаете, будто он нашел меня в трущобах и вытащил из грязи! Ошибаетесь! Выходя за него, я понятия не имела ни об этом драгоценном доме, ни о титуле его отца. Он мне ничего не говорил.

— Так почему же вы вышли за него? Не по любви же? — Внезапно он схватил меня за плечи и приблизил ко мне свое лицо. — Вы же не любили Габриэля. Ведь это так? Отвечайте! — Он слегка встряхнул меня.

Я пришла в ярость от этой наглости, от его уверенности в собственной правоте:

— Да как вы смеете? Немедленно отпустите меня!

Он подчинился и снова рассмеялся.

— По крайней мере, я стряхнул с вас вашу невозмутимость, — сказал он и добавил: — Нет, вы никогда не любили Габриэля.

— Знаете, — ответила я резко, — вероятно, вы мало знакомы с этим чувством. Люди, влюбленные в себя до такой степени, как вы, вряд ли способны понять, как могут любить другие.

Я повернулась и пошла прочь, вглядываясь под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь предательский камень. Саймон не сделал попытки пойти за мной, за что я была ему благодарна. Меня трясло от ярости.

Значит, он полагает, будто я вышла за Габриэля ради денег и титула, который со временем должен был стать моим. И что еще хуже, он считает, что Габриэль это понял и потому покончил с собой. Выходит, в глазах Саймона я не только охотница за чужими состояниями, но еще и убийца!

Выйдя из развалин, я поспешила домой.

«Почему я вышла за Габриэля?» Я сама беспрестанно задавала себе этот вопрос. Нет, это не была любовь. Пожалуй, я стала его женой из жалости… а может быть, еще и потому, что хотела вырваться из мрачного Глен-Хаус.

Пока я шагала по дороге, мне больше всего хотелось одного: скорее покончить с этим этапом моей жизни, расстаться навсегда с аббатством, с «Усладами», со всем семейством Рокуэлл. Меня подтолкнул к этому решению Саймон Редверз. Но кто знает, может быть, он заронил подозрение в души других членов семьи и они поверили ему?

Войдя в дом, я увидела Руфь. Она пришла из сада, в руках у нее была корзина алых роз, при виде которых я вспомнила те, что она поставила в нашу с Габриэлем комнату, когда мы вернулись из свадебного путешествия. Как радовался Габриэль, когда их увидел! У меня перед глазами возникло его бледное, тонкое лицо, вдруг вспыхнувшее от удовольствия, и гнусные обвинения Саймона Редверза показались мне еще нестерпимей.

— Руфь, — сказала я, поддавшись внезапному порыву. — Руфь, я все думала о своем будущем. По-моему, мне едва ли следует дольше оставаться у вас…

Она наклонила голову, но смотрела на розы, а не на меня.

— Поэтому, — продолжала я, — я вернусь к отцу и там решу, что делать дальше.

— Но вы знаете — здесь тоже ваш дом. Так что если захотите, всегда можете жить у нас.

— Да, я знаю. Но тут все связано с такими тяжелыми воспоминаниями.

Она прикрыла ладонью мою руку:

— Нам всем тяжело, но я вас понимаю. Не успели вы сюда приехать, как сразу стряслось это несчастье. Конечно, решать вам.

Я вспомнила издевательский взгляд Саймона и чуть не задохнулась от гнева.

— Я уже решила, — ответила я. — Сегодня же напишу отцу, что возвращаюсь. А к концу недели, вероятно, уеду.

На станции меня встречал Джемми Белл. И пока мы ехали в Глен-Хаус по узким дорогам и передо мной открывались наши пустоши, я готова была поверить, будто просто задремала по пути домой из школы и все случившееся со мной — лишь сон.

Все было как в прошлый раз. Джемми повернул коляску в конюшню, а мне навстречу вышла Фанни.

— Все такая же худющая, как щепка, — приветствовала она меня и поджала губы, довольная, что ее опасения сбылись. Я догадалась, что она думает: «Так я и знала! Ничего путного из этой затеи не выйдет».

Отец был в холле. Он обнял меня немного ласковей, чем обычно.

— Бедное дитя, — проговорил он. — Как это ужасно для тебя. — Потом, взяв меня за плечи, отстранился, чтобы получше разглядеть, как я выгляжу. Я увидела в его глазах сочувствие и впервые ощутила, что нас связывает родство. — Теперь ты дома, — продолжал он. — Мы о тебе позаботимся.

— Спасибо.

— Я положила вам грелку в постель, — вмешалась Фанни. — Последнее время у нас туманы.

Тут я поняла, что мне оказывают необычайно теплый прием. Поднявшись к себе в комнату, я остановилась у окна, посмотрела на вересковую пустошь, и меня охватила горечь от воспоминаний о Габриэле и Пятнице. С чего я взяла, что в Глен-Хаус мне будет легче забыть их, чем в «Кирклендских усладах»?

Я снова окунулась в привычную жизнь. Встречалась за столом с отцом, и мы с трудом подыскивали тему для разговора. Он редко заводил речь о Габриэле, решив, как я догадывалась, не касаться больных вопросов. И, вставая из-за стола, мы оба вздыхали с облегчением.

Через две недели после моего возвращения отец снова куда-то уехал и вернулся, как всегда, подавленный. Мне стало ясно, что я не смогу выдержать жизнь в нашем доме. Я ездила верхом, ходила на прогулки и однажды отважилась даже проведать место, где впервые увидела Пятницу и встретила Габриэля. Но воспоминания были настолько тяжелы, что я решила больше даже не ездить в ту сторону. Если я хочу когда-нибудь обрести покой, надо запретить себе думать о Габриэле и Пятнице.

По-моему, именно в тот день я приняла решение изменить свою жизнь. В конце концов, я была молодой вдовой со средствами. Я могла купить дом, нанять слуг и зажить совсем по-другому, совсем не так, как жила до сих пор. Как мне не хватало преданного друга, с кем бы я могла посоветоваться. Будь дома дядя Дик, я доверилась бы ему. Я известила его о том, что овдовела. Но переписка наша была очень ненадежна.

Я носилась с мечтой о морском путешествии. Можно написать дяде Дику, встретиться с ним в каком-нибудь порту и обсудить все, что со мной произошло. Но пока я тешилась этой мыслью, возникла некая новая волнующая возможность, и, случись ей осуществиться, все мои планы можно было бы спокойно выбросить из головы.