Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
Воронецкий склонился над столом, вчитываясь в быстрые, ровные строки, которые Диана набрасывала на бумаге. Его плечо почти касалось ее плеча. В мерцающем свете свечи он видел, как вздрагивают ее темные ресницы, как напряжена тонкая шея. На лице адвоката проступило выражение ошеломленного, жадного понимания:
- Вы перехватываете повестку... и выворачиваете их удар наизнанку!
- Именно. - Диана отложила перо, подняв на него спокойный, расчетливый взгляд. - Когда в субботу выйдет "The Times" со своими украденными ведомостями, это будет выглядеть не как сенсационное разоблачение краха империи, а как запоздалая и нечистоплотная истерика британских биржевых дельцов, которых молодой русский наследник поймал за руку и лишил жирного куска. В глазах европейского читателя мы предстанем не разоренными просителями, а сильным, строгим государством, наводящим порядок в собственном доме.
- А биржи? - Быстро спросил Роман. - Берлинские и амстердамские банкиры поверят одной только статье в московской газете?
- Для биржи у нас готов второй ход, - Диана достала из зеленой папки узкий запечатанный конверт. - Через бельгийского курьера, который отходит с Варшавского вокзала утренним почтовым поездом, мы отправляем закрытый балансовый реестр Удельного ведомства. Мы показываем европейским кредиторам, что обеспечение будущих займов гарантировано не бумажными обещаниями Штейнгеля, а реальными удельными лесами и приисками дома Романовых. Франкфурт не станет сбрасывать облигации, если увидит за ними земельное золото. Но статья Каткова должна лечь под печатный пресс в Москве не позднее четырех часов утра. Иначе Лондон опередит нас.
Воронецкий бросил быстрый взгляд на напольные часы. Стрелки неумолимо приближались к двум часам ночи.
- Главный телеграфный узел на Почтамтской улице находится под негласным надзором чинов Третьего отделения. - Медленно проговорил он. - Ночной дежурный цензор статский советник Муравьев, человек графа Шувалова. Если текст с прямыми обвинениями в адрес концессионеров ляжет ему на стол без высочайшей резолюции, он задержит передачу шифровки до утреннего доклада шефу жандармов. А Шувалов похоронит ее в сукне, чтобы не раздражать государя.
- Поэтому текст передадите вы лично, Роман. - Диана сложила исписанный лист вчетверо и вложила его прямо в раскрытую, мозолистую ладонь Воронецкого.
Их пальцы соприкоснулись.
Это было не просто служебное касание двух заговорщиков. Роман мгновенно сжал ее тонкую кисть в своей широкой, горячей ладони. Его пальцы переплелись с ее пальцами с такой властной, требовательной силой, что у Дианы перехватило дыхание.
- Вы толкаете меня на прямое преступление против цензурного устава, Аглая. - Прошептал он, не разжимая руки и делая медленный, вкрадчивый шаг вокруг угла стола. - Если меня опознают на Почтамтской, если Муравьев поднимет караул... завтра меня лишат адвокатского звания, вычеркнут из списков сословия и под конвоем отправят в вологодскую ссылку.
- Вас не опознают. - Ее голос прозвучал сдержанно, но в нем прорезалась предательская глубина. - На вас служебный дорожный лист за подписью генерала Лорис-Меликова. Дежурный чиновник не посмеет спорить с канцелярией кавказского наместника.
- К черту Лорис-Меликова. - Хрипло выдохнул Воронецкий.
Он подошел вплотную к ее креслу, заставив Диану откинуться назад. Его свободная рука легла на кожаную спинку кресла у самого ее плеча, нависая над ней всей своей сильной, широкоплечей фигурой. В полумраке кабинета его темные глаза горели опасным огнем, в котором не осталось и следа от лощеного петербургского стряпчего.
- Скажите мне правду, Замятина. - Его голос понизился до едва слышного, вибрирующего шепота, обжигавшего ее щеку. - Ради чего я иду на плаху? Ради амбиций цесаревича? Ради датской принцессы, которая боится лишний раз взглянуть на свекра? Или ради вас?
Воздух в комнате словно сгустился, превратившись в натянутую до звона струну. Диана чувствовала, как под сукном платья колотится ее сердце, тяжело, глухо, разрушая все защитные барьеры прагматичного ума XXI века. Она видела каждую черточку его породистого, упрямого лица и как тяжело вздымается его грудь под тонким полотном сорочки. Она могла бы оборвать его, напомнить о сословных приличиях, о страже у дверей, о своем новом статусе секретаря. Но вместо этого ее пальцы внутри его ладони чуть дрогнули и сжались в ответ, принимая его дерзкий вызов:
- Вы идете туда ради того, чтобы у этой империи остался шанс не разбиться о собственную ложь, Роман. И ради меня. Вы сами прекрасно это знаете.
Лицо Воронецкого дрогнуло. На мгновение в его взгляде мелькнуло почти благоговейное изумление перед этой женщиной, которая не пряталась за девичий испуг и не играла в светское ханжество. Не говоря ни слова, он медленно, не сводя с нее горящих глаз, поднес ее руку к своим губам. Но поцеловал не ткань перчатки и не тыльную сторону ладони. Его губы прижались к тонкой, обнаженной полоске кожи на внутренней стороне запястья, прямо туда, где лихорадочно пульсировала голубая жилка. Прикосновение его горячих, сухих губ отозвалось во всем теле Дианы обжигающей волной сладостного, пугающего жара. Она едва сдержала тихий вздох, чувствуя, как слабеют колени.
- До рассвета телеграмма уйдет в Москву. - Глухо произнес Воронецкий, отнимая губы от ее руки, но все еще удерживая ее пальцы. - А пакет для Бельгии будет у проводника варшавского экспресса. Но помните, Аглая: когда этот шторм утихнет... мы вернемся к этому разговору. И тогда никакой Аничков дворец вас от меня не спрячет.
Он резко разжал пальцы, схватил со стола подготовленные бумаги, на ходу накинул суконный фрак и пальто, сбил цилиндр на затылок и бесшумно, словно тень, растворился в темном проеме коридора.
Диана осталась одна. Несколько минут она сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь и прижимая онемевшее, горящее запястье к губам. Сердце билось тяжело и неровно. Впервые за все время после необъяснимого перемещения в эту чужую эпоху она почувствовала себя не сторонним наблюдателем за чужой историей, а живой, уязвимой женщиной, чья судьба завязалась в