Серая мышка для герцога - Мария Шарикова
Эшли почувствовала, как знакомое возмущение начинает медленно закипать у неё в груди, согревая ледяные оковы стыда.
— Это был не эксперимент, Ваша Светлость. И я отнюдь не актриса. И уж тем более я не испытываю ни малейшего желания быть исследованной той публикой, о которой вы говорите.
Последняя фраза вышла у неё сдавленной, выдавая ложь, которую она сама не могла признать.
— Ах, мисс Фэрроу, но мы все в той или иной мере актеры на этой сцене, — мягко, почти с сожалением возразил герцог, ставя бокал на полированную столешницу с тихим стуком. — Единственная разница заключается в степени таланта и в той роли, которую мы для себя избираем. Вы, к примеру, исполняете роль невидимой, но проницательной наблюдательницы с таким упорством и самоотречением, которые могли бы послужить делу куда более значимому. В то время как лорд Кэмден с неподражаемой легкостью играет роль блестящего покорителя сердец — роль, которая дается тем проще, чем меньше за ней скрывается истинной, глубокой заинтересованности.
— Вы не имеете ни малейшего права говорить о нем в таком тоне! — вспыхнула Эшли, сделав невольный шаг вперед. Прямолинейность, унаследованная от отца, вновь взяла верх над всеми светскими условностями. — Райн добр, и великодушен, и обладает изысканным чувством юмора, и…
— И при этом совершенно не замечает вас, — закончил Виктор, не повышая голоса. Его слова, холодные и отточенные, как лезвие скальпеля, повисли в тихой библиотеке, не оставляя места для возражений. — Не потому что вы лишены обаяния. А исключительно потому, что он привык смотреть на мир через призму собственного ослепительного блеска. Всё, что не отражает этот блеск с должной силой, для его восприятия просто-напросто не существует.
Эшли открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у неё в горле. Голая, неприкрытая правда, высказанная вслух этим циничным, невыносимым человеком, обожгла ее сильнее любого оскорбления. В глазах неожиданно предательски выступили горячие слезы, и она яростно, с ненавистью к собственной слабости, заморгала, отчаянно пытаясь вернуть им ясность.
Герцог, конечно же, заметил и это. Его зоркие глаза, казалось, ничего не упускали. Он неторопливо поднялся со стола, и его движения, были удивительно легкими и бесшумными. Он подошел к камину, взял в руки тяжелые серебряные щипцы и с видимым вниманием поправил горящее полено, вызвав новый сноп золотых искр, устремившихся в темноту трубы.
— Я оскорбил ваши чувства, — сухо констатировал он, глядя на переплетающиеся языки пламени. — Что ж, смею вас заверить, это не входило в мои намерения. Моя цель куда более прозаична и, возможно, даже скучна в своей прагматичности.
— И в чем же она заключается? — спросила Эшли, не в силах скрыть легкую дрожь, пробиравшуюся в ее голос.
Он повернулся к ней, вновь облокотившись спиной о каминную полку и скрестив руки на груди. Теперь его лицо оказалось в глубокой тени, и разглядеть его выражение было невозможно, лишь силуэт его плеч и свет, играющий в темных прядях волос.
— Я хочу предложить вам сделку, мисс Фэрроу.
— Сделку? — повторила Эшли, совершенно ошеломленная этим неожиданным поворотом.
— Именно так. Формальное, взаимовыгодное соглашение. Вы, как я понимаю, испытываете острую потребность быть замеченной. И замеченной одним конкретным человеком. Я же, в силу обстоятельств и печального жизненного опыта, обладаю исчерпывающими познаниями в механике света и тени, управляющих нашим обществом. Я могу научить вас привлекать взгляды мужчин. Но не с помощью вульгарных уловок или кричащих нарядов, но искусством быть собой. Той версией себя, которая является самой яркой, самой остроумной, самой неуловимой и потому неотразимой. Такой, от которой невозможно отвести глаз, не испытав при этом чувства болезненной потери.
Эшли смотрела на него широко раскрытыми глазами, абсолютно сбитая с толку. Была ли это какая-то изощренная шутка? Продолжение насмешки начатой в бальном зале, только облаченное в более изящные формы?
— Зачем? — вырвалось у неё наконец, прежде чем она успела обдумать вопрос. — Зачем вам всё это? Что лично вы получаете от этой… Этой невероятной сделки?
На губах герцога, скрытых тенью, дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но лишенное всякого намека на веселье или тепло.
— Интеллектуальное удовольствие от наблюдения за сложной игрой. Скука, мисс Фэрроу, мой самый заклятый и беспощадный враг. А наблюдать за процессом метаморфозы всегда неизмеримо увлекательнее, чем созерцать неподвижную, предсказуемую картину. Кроме того, — он сделал небольшую, театральную паузу, — я считаю растрату истинного, нераскрытого потенциала личным оскорблением для здравомыслящего человека. А вы, при всём вашем несомненном… Оригинальном обаянии, в данный момент именно этим и занимаетесь.
«Оригинальное обаяние». Элегантный эвфемизм, за которым без труда угадывались совсем другие слова. «Неуклюжесть», «плохой вкус» и «социальная неловкость». Эшли сжала руки в кулаки, ощущая, как тонкие швы перчаток впиваются в ладони.
— Вы изъясняетесь так, будто речь идет о покупке скаковой лошади с сомнительной родословной, но с задатками, которые можно развить при должных тренировках.
— В какой-то степени, вы не так уж далеки от истины, — согласился герцог, с той леденящей душу, прямотой которая так его характеризовала. — С той лишь существенной разницей, что лошадь не имеет права голоса и выбора. Вы же его имеете. Я предлагаю вам инструменты, знания и определенную… Постановку. Как вы распорядитесь этим арсеналом — всецело зависит от вашей воли. Вы желаете обратить на себя внимание лорда Кэмдена? Что ж, это более чем достижимая цель. Вы мечтаете стать непризнанной королевой этого сезона? И такой путь для вас открыт. Я научу вас правилам игры о которых вы никогда не слышали.
Он выпрямился и начал медленно, неотвратимо приближаться к ней. Эшли, застигнутая врасплох и каким-то странным, гипнотическим спокойствием, исходившим от него, не отступила. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, так близко, что она вновь уловила легкий, но отчетливый запах его одеколона. Не сладкий и цветочный какой часто использовали мужчины, а сложный, древесный, с нотами кожи, табачного листа и чего-то горьковатого, вроде дыма или полыни. Он внимательно смотрел на неё, и его взгляд, тяжелый и неспешный, скользил по её лицу, задерживался на стеклах очков, на скромно уложенных волосах, на линии упрямо сжатых губ. Это был не оценивающий взгляд мужчины, заприметившего женщину, а взгляд скульптора или художника, вдумчиво изучающего глыбу мрамора или натурщицу, оценивая скрытые в них возможности.
— Возьмём, к примеру, ваши очки, — наконец произнес герцог, и его голос звучал теперь тише, почти конфиденциально. — Они отнюдь