Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
- Это клевета на репутацию первоклассного банкирского дома! - Вскинулся со своего места барон Фитингоф, стукнув тростью с набалдашником из слоновой кости по паркету. - Проект одобрен департаментом торговли!
- Проект одобрен чиновниками, которые не удосужились заглянуть в таможенные ведомости Кронштадтского порта. - С убийственным хладнокровием срезал его Воронецкий, повернувшись к барону всем корпусом. - А мы удосужились. Вот справка экспедиции свидетельствования грузов за сентябрь шестьдесят восьмого года. За последние три месяца уставной капитал "Норд-Банка" в сорок миллионов франков оказался... фикцией. Французские подписные листы перезаложены в Амстердаме. Живых денег у концессионеров едва четыре миллиона. Они собирались строить дорогу не на свои средства. Они намеревались выпустить негарантированные облигации под залог тех самых казенных субсидий, которые вымогают у русского правительства!
По залу пронесся глухой, изумленный вздох. Журналисты яростно застрочили карандашами. Сенатор Зарудный снял очки и пристально вгляделся в представленный Воронецким документ.
В углу зала, у высоких створчатых дверей, стоял невысокий плотный офицер в сюртуке флигель-адъютанта с золотым вензелем наследника на погонах. Ротмистр князь Барятинский. Он не сводил глаз с Воронецкого, время от времени делая короткие пометки в карманной книжке. Роман знал. Через час этот блокнот ляжет на дубовый письменный стол великого князя в Аничковом дворце. И еще он знал, чьими пальцами была составлена та самая финансовая выкладка по перезаложенным амстердамским облигациям.
Диана.
Началось всё с папки, которую Роман передал ей две недели назад в глухом переулке у Пантелеймоновской. Разрозненные таможенные декларации, выписки из немецких газет и ворох счетов. Одному адвокату в этих авгиевых конюшнях было не разобраться.
Здесь вступил в силу прошлый опыт Дианы. В своей прежней жизни пиарщика высшего звена она никогда не считала бухгалтерские проводки вручную. Для этого существовали аналитические отделы и финансовые аудиторы. Ее ремеслом было собрать команду, поставить жесткое техническое задание и сложить разрозненные куски в сокрушительный медийный и политический удар.
По ее указке Воронецкий подключил купечество. Старовер Громов поднял связи на Стрелке Васильевского острова: купцы тайно оплатили работу лучших биржевых маклеров и старых портовых конторщиков, знавших подноготную "Норд-Банка" до копейки. Торговцы добыли сухие цифры и маршруты векселей, Роман систематизировал их по статьям судебного устава, а Диана, глядя на общую картину с высоты чужого века, нанесла решающий маркер на уязвимость. Тот самый перезалог амстердамских траншей. Это был безукоризненный совместный расчет, где каждый сделал ровно то, в чем был лучшим. Купцы и фабриканты дали фактуру, пиарщица выстроила архитектуру удара, а блестящий адвокат обратил ее в разящий сенатский приговор.
- Закон шестьдесят четвертого года создан не для того, чтобы служить ширмой для биржевых стервятников. - Гремел Роман, и в его голосе звенел неподдельный металл государственного достоинства. - Правосудие империи стоит на страже общего блага. От лица купечества, от лица русских заводчиков, готовых поставить уральский рельс лучшего качества и по цене на треть ниже бельгийской, от лица казны государевой я требую отклонить проект кабальной концессии и передать право строительства отечественному акционерному обществу с государственным контролем над тарифами!
Когда Воронецкий опустился на свое кресло, тишина в зале длилась еще несколько секунд.
А затем ряды купеческих представителей и молодых помощников присяжных поверенных взорвались аплодисментами. Сенатор Зарудный трижды ударил серебряным колокольчиком, призывая публику к порядку, но остановить этот триумф было уже невозможно. Барон Фитингоф с мертвенно-белым лицом судорожно прятал бумаги в портфель, отказываясь смотреть на своего стряпчего.
Дело было выиграно вчистую.
Сумерки опустились на город рано. Около шести часов вечера Воронецкий вышел из массивных чугунных ворот Сената. Ветер утих, но с Невы наползал густой, сырой туман, размывавший желтые пятна газовых рожков на Английской набережной. У подъезда его уже поджидали купцы во главе с самим миллионщиком Громовым.
- Роман Александрович, кормилец! - Громов сгреб ладонь адвоката обеими своими ручищами, потрясая ее так, что зазвенели запонки. - Раскатал немчуру! До седьмого колена помнить будем! На Мытнинском дворе сходка сегодня, мужики бочку медовухи выкатили, осетров с Волги доставили. Поедемте с нами, чествовать будем как спасителя купеческого!
- Благодарю покорно, Василий Федулыч. - Сдержанно, но тепло улыбнулся Воронецкий, высвобождая руку. - Рано еще мед пить. Решение Сената должно пройти через Комитет министров. Ваша задача сейчас собрать уральских заводчиков и положить на стол Рейтерну смету на рельсы до копейки. Чтобы у них и повода не было пикнуть про дефицит чугуна.
- Сделаем! В лепешку расшибемся, а сделаем! Завтра же подписные листы по всему Гостиному пустим!
Воронецкий вежливо откланялся, отошел в тень Исаакиевского собора и поднял руку, подзывая наемного извозчика с крытыми кожаными санями.
- На Литейную, к Пантелеймоновской. - Бросил он, садясь в промерзший кузов и запахивая суконный плащ. - И поживее, любезный. Рубль сверху положу, если без задержек домчишь.
Извозчик гикнул, полозья с визгом резанули по свежему, мокрому снегу, перемешанному с грязью, и карета растворилась в промозглом петербургском тумане.
Через сорок минут Воронецкий отпустил экипаж за два квартала до цели, у Спасо-Преображенского собора. Он подождал, пока стук копыт растает в сырой темноте переулка, надвинул широкополую фетровую шляпу на самые глаза и быстрыми шагами углубился в лабиринт проходных дворов между Сергиевской и Моховой. Здесь не было случайных прохожих. Лишь редкие дворники в холщовых фартуках скребли метлами мостовую да звенели капельницы у водосточных труб.
У невзрачного трехэтажного доходного дома с облупившейся лепниной Роман толкнул узкую дубовую калитку, прошел сырой подворотней во внутренний флигель и поднялся по скрипучей винтовой лестнице на третий этаж. Ключ мягко повернулся в английском замке. За дверью пахло сухой лавандой, воском и тем едва уловимым ароматом горького миндаля и дорогих французских духов, от которого у Воронецкого мгновенно перехватило дыхание.
Он вошел в гостиную, повесив пальто на вешалку. В комнате горела лишь одна бронзовая лампа под матовым зеленым абажуром, стоявшая на круглом столике красного дерева. В камине потрескивали сухие березовые поленья, бросая теплые, пляшущие отсветы на плотные бархатные портьеры