Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
Возвращение на Сергиевскую улицу состоялось поздно ночью в закрытой мягкой карете, двигавшейся медленным, бережным шагом по распоряжению Романа, приказавшего кучеру объезжать малейшие ухабы на тракте. Старый дом встретил их гулким, защитным теплом. Еремей Савельев, предупрежденный тайной запиской, встретил хозяев на крыльце с зажженным фонарем, и на его суровом солдатском лице сияла широкая, непривычная улыбка. Марфа напекла постных пирогов с черникой, а Степанида уже нагрела постель березовыми углями в медной сковороде, готовая исполнять малейшее движение бровей барыни.
Роман лично отнес Диану на руках по парадной лестнице прямо в спальню второго этажа, не позволив ей сделать ни единого шага по ступеням. Она лежала на высокой пуховой постели под шелковым одеялом, глядя на то, как за окном спадает тяжелый августовский зной. С залива наконец подул свежий, прохладный балтийский ветер, зашелестели кроны старых лип в саду, и по подоконнику застучали первые крупные, благодатные капли ночного дождя.
В комнате было полутемно, лишь у изголовья мягко теплилась лампада перед венчальными иконами, подаренными Минни.
Роман сидел на краю кровати, не выпуская ее руки, осторожно поглаживая тонкие пальцы. В его взгляде больше не было прежней холодной тревоги борца. В нем застыла спокойная, несокрушимая сила стража, готового защищать свой очаг до последнего вздоха.
Диана прикрыла глаза, слушая мерный шум дождя и ровное дыхание мужа. Битва за фабричный устав была выиграна. Впереди лежали долгие месяцы ожидания, впереди был грозный семьдесят третий год с его новыми государственными бурями. Но теперь все эти политические вихри казались лишь декорацией перед величайшей тайной, поселившейся в ее теле. Она больше не была одинокой странницей из далекого будущего, заброшенной в холодный гранит чужого века. У нее был дом, у нее был соратник, равный ей по силе духа, и под ее сердцем билась новая жизнь, соединившая в себе две неразрывные эпохи.
Глава 23. Материнство под прицелом.
Апрель семьдесят третьего года принес на берега Невы запоздалую, ломкую весну. Лед на реке тронулся лишь на Страстной седмице, вздымаясь у быков Николаевского моста синими ноздреватыми торосами, кроша деревянные сходни и наполняя туманный невский воздух гулким пушечным треском. По Литейной части ползли сырые промозглые ветры с Ладоги, разбиваясь о глухие фасады каменных особняков, срывая капель с жестяных водостоков и высушивая полосы мерзлого булыжника на перекрестках.
В доме Воронецких на Сергиевской улице со среды установилась строгая, настороженная тишина, похожая на затишье перед штурмом крепости. Прислуга ступала по коврам в войлочных туфлях, стараясь не скрипеть половицами. Громогласный старик Еремей Савельев лично смазал гусиным салом все дверные петли в доме, запер тяжелые чугунные ворота на глухой ночной засов и выставил своего сына Пантелея у парадного крыльца с наказом не пускать ни единой живой души, кроме доктора и нарочных из Аничкова дворца. Даже свирепых сторожевых псов увели на дальний конец конюшенного двора, чтобы их хриплый лай не тревожил покой второго этажа.
Для родов Диана категорически отказалась занять парадную спальню с шелковыми обоями и тяжелым альковом, где пыль въедалась в бархатные драпировки. По ее личному, непререкаемому приказу, повергшему старую кухарку Марфу в глубокое суеверное недоумение, была подготовлена угловая комната окнами в тихий заснеженный сад. Оттуда безжалостно вынесли тяжелые шерстяные ковры, сняли многослойные суконные портьеры, заменив их простым белым холстом, а гладкие дубовые полы вымыли горячей водой с карболовым мылом. Степанида под руководством хозяйки прокипятила в огромных медных котлах горы тончайшего голландского полотна, простыней и бинтов, после чего их тщательно просушили на раскаленных чугунных сковородах и заперли в чистый ясеневый сундук.
Диана знала то, о чем петербургская медицина начала семидесятых годов только робко спорила на страницах ученых журналов. Не темные грехи, не сглаз и не простудный воздух убивали молодых матерей в дворянских гнездах, а грязь на руках почтенных профессоров и нечистое белье, хранившее бациллы родильной горячки. Она была политтехнологом из двадцать первого века, но основы антисептики и законы микробиологии помнила твердо, как таблицу умножения. В этом чужом, холодном веке она не имела права рисковать жизнью ради сословных предрассудков.
В субботу на Светлой неделе схватки, начавшиеся накануне к вечеру слабыми ноющими волнами в пояснице, перешли в затяжной, изнуряющий приступ.
Диана полулежала на широкой деревянной кушетке, застеленной белоснежной льняной простыней. На ней была свободная батистовая сорочка без кружев и пуговиц, темные густые волосы были заплетены в две косы, лежавшие по обе стороны бледного, влажного от испарины лица. Каждый приступ скручивал ее тело раскаленным железным обручем, заставляя судорожно впиваться пальцами в края матраса, но она не позволяла себе кричать и лишь глухо, прерывисто выдыхала сквозь плотно сжатые зубы, считая секунды и мысленно проговаривая правильные дыхательные циклы, о которых узнала еще в прежней жизни.
Возле кушетки хлопотала присланная великой княгиней дипломированная акушерка первого разряда Прасковья Игнатьевна, сухопарая пятидесятилетняя женщина со строгим лицом и золотыми очками на кончике носа. Она окончила Санкт-Петербургский повивальный институт, принимала роды у знатнейших дам столицы и поначалу восприняла требования хозяйки мыть руки спиртом и варить простыни в щелоке как барскую причуду. Однако видя то поразительное, несгибаемое мужество, с которым молодая дворянка переносила мучительные схватки, не впадая в бабью истерику и не требуя знахарок, прониклась к роженице уважением.
- Потерпите, голубушка Аглая Платоновна, потерпите, матушка. - Мягко приговаривала акушерка, отирая лоб Дианы прохладным платком, смоченным в лавандовой воде. - Дело к концу близится. Головка опускается правильно, плод сильный, сердце стучит ровно, как часы. Господь милостив, к полудню разродительница обрадует господина советника.
В смежной гостиной за двойными дубовыми дверями происходила совсем иная драма. Роман не находил себе места уже восемнадцать часов кряду. Он категорически отказался покинуть второй этаж и уехать в судебную палату. Его форменный сюртук валялся на диване, жилет был расстегнут, галстук сорван, а тяжелые сапоги без устали мерили шагами пространство от камина до запертых дверей родильной комнаты. При каждом глухом стоне, долетавшем из-за полотна, Воронецкий вздрагивал, его лицо серело, а пальцы сжимались в кулаки с такой силой, что белели костяшки. Непобедимый столичный адвокат, крушивший министров и перекраивавший законы империи, сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным перед лицом великой тайны рождения.