Лекарственный сад для дракона - Юна Ариманта

Смерть пахла лекарствами и одиночеством. А новая жизнь — дымом и миррой.

Сознание вернулось внезапно и грубо. Давящая тяжесть на голове. Голоса, заунывно поющие странные слова на незнакомом языке. Резкий запах курящихся благовоний.

Людмила Петровна моргнула, пытаясь осознать, где она. Последнее, что она помнила: холодная больничная палата, продавленная узкая койка и острый запах лекарств. Никто не сидел рядом, никто не держал ее худую морщинистую руку, провожая в последний путь. Не было на этом свете у Людмилы Петровны ни одного родного человека. С мужем она развелась еще в молодости, застав в его постели подругу. А детей так и не нажила. Семью ей заменил крошечный участок на шесть соток, а детьми ей стали редкие сорта цветов: прекрасные и нежные. Бывало, садилась Людмила Петровна и разговаривала с молодыми побегами, ласково гладила их хрупкие стебли ладонью, казалось ей, что они лучше растут от ее доброго слова. И в этот момент чувствовала она себя по-настоящему счастливой. Об одном лишь жалела она на пороге смерти: так и не удалось ей вырастить на клумбе черный тюльпан экзотической породы.

Но сейчас… Где она? Свое тело она ощущала другим. Не знакомым — старым и больным — а чужим: юным и сильным. Она лежала на холодном каменном полу, в правой руке сжимая букет из незнакомых цветов с жесткими стеблями, утыканными шипами. Голову сдавливал тяжелый серебряный венец. А грудь стягивала неудобная узкая одежда.

Паника, острая и тошнотворная, ударила в виски. Где больница? Где врачи? Где ее жизнь, тихая и одинокая, но такая знакомая?

Рядом раздался низкий рычащий голос. В нем звучало брезгливое раздражение.

— Очнулась наконец-то? Поднимите ее.

Рука в латной перчатке грубо схватила ее за плечо и вздернула на ноги. Рядом засуетились тени в темных одеждах. Сквозь пелену в глазах она увидела мужчину, который уже повернулся к ней спиной, готовый уйти. Высокий, могуче сложенный, в черных доспехах, отливающих серебром. Это он здесь самый главный? Наверное, именно он знает, что здесь происходит.

Прежде чем ее успели остановить, Людмила рванулась вперед и вцепилась пальцами в его темный плащ.

— Постойте! Где я? — голос прозвучал хрипло и непривычно молодо.

Он резко обернулся. Его лицо было прекрасно, как могло быть прекрасно произведение искусства, но не живое существо. Но взгляд приковывали его глаза… они были нечеловеческими. Золотые, с узкими вертикальными зрачками, горящими изнутри собственным светом. И сейчас они пылали от ярости.

— Разве ты не помнишь, ничтожество? — он склонился к самому ее лицу и больно впился пальцами в подбородок, не позволяя отшатнуться.

— Я взял тебя в жены ради твоего титула, нищенка. Но больше ты мне не пригодишься, — его тихий шепот был полон яда. — Будь тихой и не попадайся мне на глаза, если хоть немного ценишь свою жалкую жизнь. А лучше… — его взгляд скользнул по ней с ледяным равнодушием, — побыстрее покинь этот свет. Да! Так будет лучше для всех, и для тебя в том числе.

Он грубо оттолкнул ее и рывком освободил плащ из ее ослабевших пальцев.

— Взять ее, — тихо скомандовал он страже и, не оглядываясь, пошел прочь по центральному проходу храма, залитому светом витражей. За ним потянулась свита. Двери с грохотом распахнулись перед ним. А к Людмиле с двух сторон подскочили два закованных в железо мужлана и, схватив ее под локти, поволокли в боковые двери, за которыми ее ждала крытая повозка без сидений внутри.

Ее бросили одну в повозку, походившую на большой деревянный ящик на колесах, и куда-то повезли. В теле незнакомой девушки. Венценосной. Никому не нужной. Обреченной. И тут внутри что-то переломилось. Острая, знакомая боль одиночества. Снисходительное равнодушие мужчин, встреченных на долгом жизненном пути. Унизительная жалость подруг. Тихие насмешки соседей, услышавших ее разговоры с цветами. И этот нечеловеческий взгляд. Взгляд, желавший ей лишь скорейшей гибели.

Вместо страха в груди вдруг закипела ярость. Горячая, праведная, десятилетиями копившаяся ярость. Да как он смеет решать, что для нее будет лучше?

Ее пальцы сжали колючий букет так, что шипы впились в ладонь, и капли крови упали на деревянный пол трясущейся повозки.

«Нет уж, — пронеслось в ее голове с кристальной ясностью. — Дважды умирать я не намерена. Хочешь, чтобы я исчезла? Хочешь, чтобы я сломалась?»

Она подняла голову и окинула взглядом деревянную повозку, в которую ее бросили, как в темницу. Выпрямилась, насколько позволяла высота потолка. Сдернула с головы венец, давивший на виски, и со злостью швырнула его на пол.

«Они думают, я сломаюсь? — мысль пронеслась с железной уверенностью. — Они не знают еще Людмилу Петровну. Люду. Меня».

И ее новый, твердый голос громко прозвучал из закрытой повозки:

— Ошибаешься, дорогой муж. Я только начинаю жить!

Комната, которую ей отвели после «торжественной» церемонии, оказалась каморкой для метел под лестницей в самом глухом крыле замка. Без окон и с одной лишь низенькой дверью, освещенная лишь огарком свечи. Мышиный запах, пыль, паутина в углах и пробирающий до костей холод — вот ее новое царство.

Хуже, чем в общежитии училища, где Людмиле довелось пожить в молодости, еще до своего неудачного замужества. Там крайней мере, у студенток были кровати с матрасами и общая комната отдыха с диваном и столами для занятий. Здесь же был лишь голый деревянный топчан и грубый шерстяной плащ, пахнущий овцами, вместо одеяла. На стене темнело пятно плесени.

«Но больше ты мне не пригодишься», — эхом отозвались в памяти его ледяные слова. Он не просто хотел, чтобы она исчезла. Этот мужчина хотел, чтобы она сгнила заживо в этой конуре, никому не мешая. Унижение жгло ее изнутри, горячее и живое, в противовес холоду, сковавшему пальцы.

Но Люду не так-то просто сломить. Она могла кому угодно дать фору по выживанию в невыносимых условиях. Одиночество после измены мужа, борьба с неизлечимой болезнью, работа по двенадцать часов в сутки, чтобы выплатить кредиты на садоогородный участок — все это закалило ее, как сталь. Людмила методично, как когда-то, когда разбирала завалы на купленном после развода садоогороде, принялась за осмотр своего нового «владения». Тонкими, нежными, вовсе не старческими пальцами она ощупала