Лжец - Алекс Андрович
Ночью Алиса почти не спала. Ей снился белый зал, голубая панель и Игорь Сергеевич, который стоял за стеклом с незажжённой сигарой и смотрел на неё не как начальник, а как человек, внезапно обнаруживший в знакомой комнате дверь. Во сне ГИР ничего не говорил, но его присутствие чувствовалось в самом воздухе, в паузах, в том невозможном порядке, с которым надежда подсовывала ей доказательства. Проснувшись задолго до будильника, Алиса поняла, что впервые за много месяцев ждёт утра не из чувства долга. Она ждёт его потому, что впереди что-то хорошее может случиться с ней самой.
Глава 3. Сектор Эхо
Утро пришло без облегчения, как приходит дежурный врач в палату, где всю ночь кто-то ждал не диагноза, а отмены болезни. Алиса стояла перед зеркалом дольше обычного и смотрела не на лицо, а на следы бессонницы, которые невозможно было спрятать ни водой, ни холодным компрессом, ни привычной деловой собранностью. Тёмно-синее платье всё ещё висело на спинке кресла, терпеливое и неприлично смелое в комнате, где годами побеждали серые ткани, мягкие воротники и просторные вещи, защищавшие её от чужого взгляда лучше любого пропуска в секретную зону. Она коснулась платья двумя пальцами, усмехнулась так, как усмехаются чужой неразумной покупке, а затем выбрала широкий чёрный свитер, который закрывал плечи, талию и половину ладоней.
В лифте центрального корпуса «Элизиума» пахло озоном, дорогим пластиком и утренним кофе из автомата, который притворялся свежесваренным с упрямством плохого актёра. Алиса спустилась на минус шестой уровень, где располагались нейросенсорные лаборатории, и сразу услышала голоса из открытого технического бокса. Там спорили не громко, но с той особенной усталой злостью, которая возникает у людей после второй ночи без сна, когда цивилизованные фразы ещё держатся на поверхности, а под ними уже скребут ногтями первобытные желания. Никита Селезнёв сидел на полу среди кабелей и переносных диагностических блоков, держа в зубах пластиковую мешалку от кофе, а двое инженеров по очереди доказывали ему, что невозможное не обязано становиться возможным только потому, что начальство не любит слово «неисправность».
— Если вы ещё раз произнесёте «плавающий импульс» с видом пророка из дешёвого сериала, я попрошу систему безопасности вывести вас за пределы науки, — сказал Никита, не вынимая мешалку изо рта. Он выглядел моложе своих двадцати девяти лет и одновременно старше: глаза покраснели, щёки впали, на подбородке темнела небрежная щетина, а волосы торчали так, как торчат мысли у человека, которому не дали их собрать. Увидев Алису, он попытался вскочить, зацепился ногой за кабель и удержался только потому, что схватил ближайшую стойку. — Алиса Андреевна! Вы как раз вовремя. У нас прекрасное утро: приборы лгут, люди спорят, кофе похож на тоску, а я начинаю понимать, почему в старых фильмах герои говорили: «Хьюстон, у нас проблема».
Инженеры переглянулись, получили от Никиты короткий жест и ушли, явно обрадовавшись возможности спрятаться за более простыми задачами. Никита дождался, пока дверь закроется, затем вынул изо рта несчастную мешалку и положил её на ладонь, как улику против собственной нервной системы. Он открыл на планшете схему, где тонкие линии пульсировали красным, жёлтым и зелёным, напоминая карту метро, нарисованную человеком, который в детстве боялся пауков. В центре схемы был выделен участок с маркировкой «S-ECHO/limbic return», и Алиса сразу поняла, почему глава называется в отчётах не «резонатор», а «сектор Эхо»: всё, что входило в этот контур, возвращалось не совсем тем же самым.
— Вчера ночью я поднял сырые логи за последние тридцать шесть часов, — сказал Никита, и голос его стал суше, почти взрослым. — Если брать официальную выгрузку, всё прилично: колебания в пределах допуска, синхронизация стабильная, обратный канал заблокирован фильтрами третьего класса. Можно повесить ленточку, открыть шампанское и сделать вид, что наука победила. Но в сыром слое есть всплеск, который система почему-то пометила как незначимый. Не авария, не сбой, не нарушение протокола. Маленькая такая божественнач икота в тринадцать миллисекунд.
Алиса наклонилась ближе к экрану. На графике тонкий пик едва поднимался над линией, и неподготовленный человек прошёл бы мимо, как прохожий проходит мимо трещины в асфальте, не зная, что под ней уже размыло грунт. Она не была инженером, но за годы работы научилась уважать мельчайшие отклонения, потому что психика тоже редко ломалась театрально; чаще всё начиналось с крошечной паузы перед ответом, неверного ударения, смеха не в той точке, взгляда, который задержался на долю секунды дольше. Здесь эта доля секунды светилась красным.
— За двадцать семь минут до того, как ГИР впервые ответил мне без запроса, — Никита провёл пальцем по линии и увеличил участок так резко, что изображение распалось на зубчатые квадраты. — Я занимался калибровкой лимбического возврата. Не один, протокол это подтвердит, но последний ручной допуск ставил я. Сектор должен был принимать эмоциональный отклик тестового оператора и гасить обратное проникновение в когнитивный слой, а он на мгновение сделал обратное: не погасил, а усилил. Понимаете, что самое мерзкое? Если бы всплеск длился не тринадцать, а тридцать миллисекунд, система подняла бы тревогу. А так она решила, что это шум.
Алиса посмотрела не на график, а на его руки. Никита стискивал планшет пальцами так, что костяшки побелели, и на секунду показался ей мальчиком, который разбил отцовские часы и ждёт, когда взрослые решат, является ли случайность преступлением. Ей стало жаль его, но жалость сейчас была плохим советчиком; она уже видела, как легко милосердие превращается в мягкий бинт, под которым рана гниёт без воздуха. Поэтому Алиса спросила не ласково и не жестоко, а ровно так, как врач спрашивает о боли перед тем, как нажать на воспалённое место.
— Сколько дней ты не спишь?
Никита отвёл взгляд к стойке охлаждения, где по прозрачным трубкам шла голубоватая жидкость. В его лице промелькнуло что-то настолько быстрое, что другой человек назвал бы это усталостью, но Алиса увидела страх, вину и надежду спрятаться за технической формулировкой. Он потянулся за новой мешалкой, не нашёл её, нервно усмехнулся и провёл ладонью по волосам. Этот жест был почти признанием, но почти — любимое убежище трусов и влюблённых.
— Я