Цена предательства - Mya Fox
— Знаю. — Он взял ее за руку — осторожно, почти невесомо. — Вы боитесь темноты. Вы боитесь, что, когда умрете, никто не придет на вашу могилу. Вы боитесь, что ваши дочери вырастут такими же несчастными, как вы.
Ингрид замерла.
— Откуда... — начала она, но не закончила.
— Я вижу, — сказал он. — Я вижу вас. Настоящую. И она мне нравится гораздо больше, чем та, что приехала в черном платье и с ледяной улыбкой.
Она не отвела руку. Сидела, глядя на него, и в ее глазах плескалось что-то, чему она не могла дать имя.
— Вы сумасшедший, — сказала она наконец.
— Возможно. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у нее перехватило дыхание. — Но я честный.
Они сидели у ручья до первых петухов. Говорили ни о чем — о звездах, о том, как пахнет лес после дождя. И ни разу он не отпустил ее руку.
Утром Финн проснулся раньше всех.
Он вышел в поле, где цвел вереск, и нарвал самый большой букет, какой мог унести. Лиловые ветки, еще мокрые от росы, пахли так сильно, что кружилась голова.
Он поставил букет на крыльцо дома, где жила Ингрид. Не постучал. Просто оставил — и ушел.
Когда Ингрид открыла дверь, она замерла.
Вереск лежал на ступеньках, аккуратно перевязанный травинкой. Рядом — записка, нацарапанная углем на куске бересты:
«Доброе утро. Я подумал, что вам нужно что-то живое. Финн».
Она подняла букет, прижала к лицу. Запах вереска ударил в нос, горьковатый, сладкий, пьянящий.
В груди разливалось что-то теплое, чего она не чувствовала много лет.
— Что это? — спросила Берта, выходя на крыльцо.
— Ничего, — ответила Ингрид, пряча записку в карман. — Просто цветы.
— От кого?
— От... — она запнулась. — От того, кто ошибается во мне.
Берта посмотрела на мать, потом на букет, потом на Финна, который в этот момент поправлял крышу амбара.
— Может быть, он не ошибается, — сказала Берта тихо.
Ингрид не ответила. Она ушла в комнату, поставила букет в кувшин с водой и долго смотрела на него, не в силах отвести взгляд.
7 глава
Дни шли. Нападения не было.
Кэйлем начал подозревать, что что-то не так. Разведчики, которых он отправлял на юг, возвращались ни с чем — на старом тракте было пусто, никаких следов большого отряда.
— Может быть, она передумала? — спросил Кайрен, когда они сидели вечером в большом доме.
— Ингрид не передумывает, — ответила Лиана. — Она выжидает.
— Чего?
— Не знаю. Но мы будем ждать.
Айлин с каждым днем становилась все мрачнее. Она почти не разговаривала с Громом, избегала его, находила предлоги уйти, когда он приближался.
— Что с ней? — спросил он у Мирры.
— Она винит себя, — ответила травница. — В предательстве Лориэль. В том, что не заметила. В том, что ты...
— Что я?
— Что ты выбрал ее. Она считает, что, если бы не ты, Лориэль не ушла бы.
Гром сжал кулаки.
— Это не ее вина.
— Знаю. — Мирра вздохнула. — Но она должна сама это понять.
В тот вечер Гром нашел Айлин у ручья.
Она сидела на камне — на том самом, где они с Финном иногда говорили по ночам, — и смотрела на воду. В руках она держала сухую ветку, которую крутила и так и эдак, но, кажется, не замечала этого. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за линию леса, туда, где скрылась Лориэль.
Гром подошел тихо, но она все равно услышала. Эльфийский слух не обманешь.
— Айлин, — позвал он.
Она не обернулась.
— Уйди, пожалуйста.
— Нет.
— Гром...
— Я сказал нет. — Он подошел ближе, встал рядом, так, чтобы видеть ее лицо в отражении воды. — Ты не виновата. Слышишь? Не виновата.
— Я не заметила, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Я была слепа.
— Ты была счастлива, — сказал он. — Это разные вещи. Счастье делает нас слепыми. Не потому, что мы глупые, а потому что мы не хотим видеть боль там, где привыкли видеть радость.
Она повернулась к нему.
В глазах ее стояли слезы — не те, которые льются ручьем, а те, которые застывают на ресницах и не падают, потому что их обладательница слишком горда, чтобы плакать.
— Она любила тебя, — сказала Айлин. — Она любила тебя все эти годы. Молча, терпеливо, ни на что не надеясь. А ты выбрал меня. Как я могу не чувствовать вину?
— Это был мой выбор. Только мой. И я не жалею о нем.
— Но она...
— Она не ты. — Гром взял ее за руку, сжал — осторожно, чтобы не сделать больно. — Я знаю, что она чувствовала. Я знаю, что ей было больно. Но я не мог ответить ей. Не потому, что она плохая. А потому что мое сердце уже было занято. Тобой.
Айлин смотрела на него, и слезы наконец потекли по ее щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу.
— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что она вернется и заберет тебя. Боюсь, что я останусь одна. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймешь, что ошибся.
— Не ошибусь.
— Откуда ты знаешь?
Он помолчал. Потом сказал — медленно, тщательно подбирая слова, потому что для него каждое слово было тяжелым, как камень:
— Я видел много смертей. Я видел, как люди умирают за золото, за землю, за пустые обещания. Я видел, как предают те, кому верил. Я думал, что во мне не осталось ничего, кроме злости и желания выжить. А потом пришел сюда. Увидел тебя. И понял, что могу не просто выживать — могу жить. По-настоящему. С тобой.
Айлин шагнула вперед и уткнулась лицом в его грудь. Его руки сомкнулись вокруг нее — осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что она исчезнет.
— Я не хочу тебя терять, — прошептала она в его рубаху.
— Не потеряешь. — Он поцеловал ее в макушку. — Я здесь. И никуда не уйду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она стояла в его объятиях, чувствуя, как бьется его сердце — тяжело, часто, как у зверя, который впервые не бежит от опасности, а позволяет себя погладить. Ее щека касалась его груди, и сквозь ткань рубахи она ощущала тепло — жаркое, живое, такое надежное.
— Гром, — прошептала она, не поднимая головы.
— Мм? — отозвался он, и его голос прозвучал где-то над нею, глубокий, вибрирующий.
— Ты дрожишь.
Он замер. И правда — его руки, огромные, сильные, которые без труда управлялись с топором и поднимали бревна, дрожали. Мелко,