Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Именно поэтому в простонародье это проклятое место прозвали — тихие воды. Злая, горькая ирония, ведь река здесь яростно ревела и билась о каменные опоры, а тихими навсегда становились лишь те, кого она забирала на дно.

В хрониках писали, что за одно только кровавое лето инквизиторы утопили там больше двухсот человек. Здоровых мужчин, молодых женщин, испуганных подростков. Безобидных старух, которых завистливые соседи огульно обвинили в порче дойной коровы. Девочек-подростков, у которых не вовремя и слишком ярко прорезался запретный магический дар. Одного, как гласила страшная городская легенда, совсем крошечного семилетнего мальчика — хотя церковники до сих пор с пеной у рта спорили, что это, мол, уже гораздо более поздние исторические приписки, придуманные врагами исключительно для того, чтобы очернить светлый образ святой инквизиции.

Мой отец этот мрачный кусок городской истории категорически не любил. На наивный вопрос маленькой меня: «Папа, а почему тех людей бросали прямо в реку?», он всегда недовольно хмурился и уклончиво отвечал: «Это всё было очень давно, лисёнок. Сейчас цивилизованные люди так жестоко не делают». После чего он торопливо пересаживал меня на другую сторону экипажа, чтобы я смотрела на сияющие золотом церковные колокольни, а не в бурлящую воду.

Я рассеянно прижала озябшие пальцы к холодному, запотевшему стеклу повозки. И только в этот момент окончательно поняла, почему меня так непреодолимо тянет именно к этой реке. Именно к этому проклятому историей мосту.

И дело было далеко не только в том, что тихие воды — это объективно самое гиблое место во всем городе с мощным подводным течением, а значит, самое идеальное и надежное укрытие, чтобы утопить ключ от врат Бездны так, что никакие ищейки инквизиции его в жизни не найдут.

А потому, что триста с лишним невинных душ когда-то уже приняли там мучительную смерть ровно за то же самое «преступление», за которое суд приговорил к смерти и меня. За врожденный дар пустоты.

Утопить украденный ключ именно в этой неистовой реке — не просто злая ирония. Это станет идеальным возмездием.

Я зло, торжествующе усмехнулась своим мыслям. «Пламенный привет, святая инквизиция. Мы тут с неупокоенными предками решили немного перетасовать ваш привычный исторический реквизит. Искренне надеюсь, вы не будете сильно возражать?»

— Госпожа? — обеспокоенный голос Деб вырвал меня из мрачных раздумий. Девушка, видимо, уже несколько минут пристально наблюдала за выражением моего лица. — Вы опять так страшно побледнели. Вам нехорошо?

— Всё в полном порядке, Деб. Я просто глубоко задумалась.

— О чём, госпожа, если это не секрет?

— О нашей реке.

Служанка тоже с любопытством посмотрела в окно. Старый мост был уже совсем близко, над покатыми крышами приземистых домов показалась его знаменитая каменная арка с вырезанными рычащими львами по углам.

— А… — Деб понимающе и очень тихо протянула. — Это же тихие воды.

Я с интересом повернулась к ней.

— Ты тоже знаешь историю этого места?

— Конечно знаю, госпожа. У нас в деревне старики часто шепотом говорили, что если бросить в эту глубокую реку что-нибудь по-настоящему тяжёлое и искренне попросить о помощи, то… — она густо смутилась и отвела взгляд, — …ох, это такая глупость, госпожа, вы уж простите мою темноту.

— Продолжай. Говори, как есть.

— Ну… в народе говорят, что там, глубоко на речном дне, до сих пор живут неупокоенные души утопленников. И если им сделать правильное, щедрое подношение, они могут исполнить твою самую заветную просьбу.

— И какие же подношения эти души больше всего любят?

— Бросают серебряные монеты. Иногда свежий хлеб. Или, если уж приспичило просить о чем-то очень сильном и важном, бросают в воду что-нибудь невероятно ценное, по-настоящему дорогое сердцу. — Она испуганно помолчала, озираясь. — Но это всё темные деревенские суеверия, госпожа. Святая инквизиция за такие разговоры очень сильно ругает и наказывает.

Я криво улыбнулась своему отражению в темном стекле.

— Ругает, говоришь... Ну-ну.

Наша повозка с грохотом выкатилась на старинный мост. Обитые железом колёса загудели по влажной брусчатке совершенно иначе — звук стал заметно глуше, смешавшись с низким, утробным гулом открытой воды. Я отодвинула скрипучее стекло и смело высунула голову наружу.

Далеко внизу неистово бурлила тёмная, пугающе-быстрая река. Она с яростью разбивалась о каменные быки моста, закручиваясь в воронки. В её свинцовых, пенящихся волнах искаженно отражалось хмурое пасмурное небо, голые верхушки плакучих лип и одна-единственная белая чайка, тревожно кружащая над парапетами. Я полной грудью вдохнула холодный, пронизывающий ветер, остро пахнущий речной тиной и ледяной влагой.

Здравствуйте, уважаемые неупокоенные предки. Меня зовут Лиссандра Ваэль. И я к вам очень скоро обязательно зайду с роскошным подарком. Уж вы, пожалуйста, постарайтесь, чтобы ваше подводное течение унесло его как можно дальше.

Тяжелая повозка благополучно съехала с моста, направляясь в трущобы. Я молча задвинула и защелкнула стеклянное окно.

Огромная ярмарка у северных ворот встретила нас оглушительным, пестрым гвалтом.

Первым делом в нос ударил густой, сбивающий с ног коктейль запахов: жареных на углях сладких каштанов, обжигающе-горячего вина с пряной гвоздикой, дымящегося на огромных вертелах жирного мяса, свежеиспеченного дрожжевого хлеба.

К ним щедро примешивался запах едкого лошадиного навоза, мокрой шерстяной ткани от одежды прохожих, едкого сапожного дёгтя и чьих-то невыносимо резких, дешевых духов. Дальше на меня обрушилась какофония звуков. Истошные крики базарных зазывал, противный скрип несмазанных тележных колёс, заливистый лай бродячих собак, восторженный визг потерявшихся детей и жалобное блеянье коз, которых грязные пастухи гнали прутьями прямо по узкому проходу между торговыми лотками.

— Стой здесь, Дорд, — громко бросила я кучеру, перекрывая шум толпы. — Никуда не уезжай и жди. Если вдруг мы ко всенощной службе не вернёмся, немедленно ищи нас у храма святых жён в центре.

— Понял вас, госпожа. Буду ждать тут.

Я смело шагнула из экипажа прямо на грязную мостовую, преданная Деб спрыгнула следом за мной. Большая плетеная корзина с горячими кухонными булочками тяжело и многообещающе покачивалась на её согнутом локте.

Я плотнее накинула на голову глубокий меховой капюшон дорожного плаща. Не то чтобы меня тут каждая собака знала в лицо — благородную дочь затворника графа Ваэль на простонародной ярмарке никто отродясь в глаза не видел и в лицо не упомнит,