Крик души, или Я другая - Ани Вебр

Ирлинг присаживается у противоположной стенки повозки. Садится не как садится король — без раскидистости, без барской уверенности, а как человек, который пришёл с вопросом и не знает, как его задать. Уставился изучающе на меня, облокотившись о стенку повозки, и в этом взгляде, обычно холодном и расчётливом, сейчас читалось что-то другое — не любопытство, не подозрительность, а скорее растерянность человека, который только что обнаружил, что карта мира, по которой он шёл всю жизнь, оказалась неполной.

— То, что ты рассказала там, — кивнул головой в сторону шатра, и этот кивок был тяжёлым, медленным, словно он до сих пор не мог поверить в то, что слышал. — Это правда? — скептически приподнимаю бровь, и он, уловив это, торопится уточнить. — Я имею в виду твою планету и вашу жизнь там, — быстро объясняет смысл заданного вопроса, и в этой спешке столько неловкости, что почти смешно — могучий король, который не знает, куда деть руки, и говорит так, будто боится, что слова разлетятся, не долетев до смысла.

— Правда, — отвечаю односложно, не потому что хочу закрыть тему, а потому что за этим словом стоит столько правды, что если начать её разворачивать, не хватит ни повозки, ни дня, ни сил.

— Как в такой жестокости ты смогла вырасти такой доброй? — было видно, как ему неудобно и дискомфортно обсуждать эту тему. Слова выходили неровно, с трудом, будто он подбирал их наугад, как ключи к замку, который никогда не видел. Его пальцы теребили край рукава — жест, который я бы никогда не ожидала от этого человека, и от этого жеста Бернар стал вдруг не королём, а просто мужчиной, который пытается понять то, что не укладывается в голове.

— Я росла в любви и заботе. Я родилась после отмены рабства, — поясняю спокойно, и голос мой звучит ровно, без вызова, без жалости к себе — просто факт, как описание погоды в день, который давно прошёл. — Моя мама была избрана богиней для спасения моего мира, как я для вашего, — добавляю, и в этих словах звучит тихая гордость, смешанная с грустью, как вино с горечью.

— Мир восстановлен. Что ты будешь делать теперь? — продолжает пристально смотреть мне в глаза, словно ищет ответ на заданный вопрос — не тот, который произнёс, а тот, который на самом деле его тревожит и который он пока не решается озвучить.

— Не знаю, — пожала плечами для большей убедительности, и плечи при этом оказались тяжёлыми, будто на них лежал не просто жест, а вся неопределённость, которая сжалась в этих двух словах. — У нас с Азазель был уговор. Как только я спасу ваш мир от войны, Азазель вернёт меня домой к моей семье.

— Ты уйдёшь? — встрепенулся король, и это «встрепенулся» было таким неожиданным, таким неподдельным, что я невольно посмотрела на него внимательнее. Его плечи дёрнулись, спина выпрямилась, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх — не за себя, а за... за что? За Камиля? За свою семью? За мир, который только что начал налаживаться и мог снова разрушиться? — Как скоро? — что-то он занервничал. Слова заторопились, наползая друг на друга. С чего бы это? Странная реакция для того, кто на дух меня не переносит.

— Не знаю, — вновь повторяюсь, и это «не знаю» звучит уже не как признание неопределённости, а как признание собственной растерянности, потому что правда в том, что я действительно не знаю, и от этого «не знаю» внутри всё сжимается. — Я ещё не решила. У меня есть несколько незаконченных дел.

Приподнимаюсь на локтях — и тут же вспоминаю о ранении: боль вспыхивает острой, колючей молнией, пронзая спину, будто кто-то вонзил в неё раскалённую иглу и медленно проворачивает. Падаю обратно, застонав от боли, и в глазах темнеет, мир на мгновение рассыпается на чёрные пятна, как прожжённая ткань.

— Слава богине, ты очнулась! — слышу взволнованный голос Луизы — в нём столько облегчения, что оно звучит почти как молитва. Рядом звенит стекло — тонкий, хрупкий звук, в котором слышится и спешка, и страх, и надежда. Губ касается прохладное стекло склянки; покорно выпиваю зелье, и его горьковатый, травяной вкус оседает на языке, а боль начинает отступать, не сразу, а по миллиметру, как лёд, который тает под тёплым дыханием.

— Я так боялась, что богиня вернёт тебя в твой мир, — быстро щебечет Луиза, и в её голосе дрожит та особая дрожь, которая бывает, когда человек долго сдерживал слёзы и теперь не может остановиться. — Ты долго не просыпалась. Бернар распорядился перенести тебя в твои покои, когда не смог тебя разбудить. Он рассказал, что было на совете и ваш разговор в повозке. Это так невероятно… Трудно поверить. Но теперь многое становится понятным. В том числе и твои поверхностные знания о мире, твоё поведение и непонятные слова, изредка проскакивающие в разговорах.

— Я не хотела вам врать, — пришла и моя очередь оправдываться, и слова выходят тихо, осторожно, как будто каждое из них может ранить. — Вы чудесная и очень добрая, но и правду говорить я боялась.

— Я всё понимаю и совсем не сержусь на тебя, — она ласково, почти по-матерински погладила меня по волосам, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком нежно. — Спасибо тебе за всё. Никогда не устану благодарить тебя.

— Не стоит, — отвечаю, и голос звучит чуть твёрже: боль действительно отступила, настой сделал своё дело. Я поднимаюсь, медленно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, будто заново учусь владеть собственным телом.

— Ты, наверное, голодна. Приказать подать обед? — Луиза смотрит на меня с такой заботой, что становится неловко — будто я не спасительница мира, а ребёнок, которого нужно накормить, укрыть и уложить спать.

— Обед? — удивляюсь, пытаясь посчитать, сколько прошло времени, но мысли путаются, как нитки в забытом клубке.

— Да. Через час будет время обеда. После совета ты проспала почти сутки, — поясняет Луиза, видя мой растерянный вид, и в этом «почти сутки» столько времени, что оно кажется не просто долгим, а почти нереальным — будто целый мир успел прожить без меня ещё один маленький цикл.

— Долго, — озвучиваю свою мысль, и слово звучит сухо, почти без эмоций, но внутри оно отзывается эхом: столько всего произошло, столько всего нужно успеть, а я потеряла целые сутки. — Тогда я, пожалуй, приведу себя в порядок и спущусь в столовую.

— Тогда я пойду. Не