Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб
— Все будет хорошо, девочка.
Я киваю и выхожу, не оборачиваясь, потому что если обернусь — точно разревусь прямо в аптеке.
Дома я отправляю Нику спать пораньше под предлогом того, что мне нужно поработать над курсовой, запираюсь в ванной и делаю тест дрожащими руками. А потом сажусь на холодный кафельный пол, ставлю телефон перед собой и отсчитываю положенные минуты так, будто от них зависит вся моя оставшаяся жизнь.
Она и правда зависит. Первая минута тянется долго
На второй я успеваю мысленно посчитать: аренда, продукты, репетитор, ноль работ, ноль сбережений, пятнадцатилетняя сестра… Я успеваю посчитать это дважды и оба раза получить один и тот же ответ…
На третьей я поднимаю тест. Две полоски.
Четкие. Безжалостные. Без единого шанса на ошибку интерпретации.
— Боже мой, — говорю я вслух, в пустую ванную.
И это все, что я могу из себя выдавить. Я сижу на полу, наверное, минут двадцать, не в силах пошевелиться, глядя на полоски, которые только что перевернули всю мою жизнь, что я, как мне казалось, еще держала под контролем…
Беременная. Без обеих работ. С деньгами, которых едва хватит на следующий месяц. С сестрой, которая целиком зависит от меня. И без единого взрослого человека рядом, кто мог бы разделить со мной эту новость…
Я не знаю, чей это ребенок. Эта мысль накрывает меня следующей, обжигающе стыдной волной, и я утыкаюсь лицом в колени, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Нику всхлипами, которые вырываются почти против воли. Телефон рядом со мной вспыхивает экраном.
«Злата, возьми трубку. Пожалуйста»
Я смотрю на это сообщение долго. Достаточно долго, чтобы успеть представить, как я нажимаю «вызов», как говорю два слова, как через двадцать минут они оба стоят у меня в коридоре, мокрые, растерянные, и что-то решают.
Может быть, они бы даже мне помогли…
А потом я переворачиваю телефон экраном вниз. Нет.
Не потому что я хочу их наказать. Не из гордости и не назло.
Я помню, как они говорили это искренне. Что готовы все исправить. И помню, что за все это время ни один из них ни разу не сказал мне правду первым — всегда только после того, как ее сказал кто-то другой…
А еще я точно слышала, и не раз, что они вообще не готовы к серьезным отношениям и к детям…
За дверью ванной скрипит половица.
— Злат? — тихо зовет Ника. — Ты чего там так долго?
— Сейчас, — говорю я и слышу, что голос у меня совсем не мой.
Она молчит секунду.
А потом дверь приоткрывается и Ника заходит внутрь. Смотрит на меня, сидящую на полу.
Смотрит на тест у меня в руке. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы что-то спросить, и как передумывает.
Она молча садится рядом на пол, поджав под себя ноги. Берет меня за руку.
И сидит так, пока я реву на холодном кафельном полу, потому что она у меня умная девочка и понимает: сейчас никакие вопросы не нужны.
А мне так страшно и плохо, что хочется вскрыться. Наверное, мне не было так плохо, когда отец нас обоих исколошматил и оставил шрамы на наших телах. Или когда я понимала что Ника у родителей не может находиться и при этом не могла ничего сделать…
— Мы справимся, — говорит она наконец, тихо, куда-то мне в макушку.
— Ник…
— Даже не думай делать аборт. Мы. Справимся, — повторяет она с той упрямой непреклонностью, с какой я год назад говорила это ей самой в комнате для заседаний по опеке. — Ты меня вытащила. Теперь моя очередь. Я не знаю пока как, но моя…
Я обнимаю ее и реву еще сильнее.
Уже потом, ночью, когда Ника наконец засыпает, я сижу на кухне за столом с отколотым уголком столешницы и смотрю на тест, лежащий передо мной на клеенке. Две полоски.
У меня нет работы. У меня нет плана. Мне двадцать лет, у меня есть пятнадцатилетняя сестра, восемь тысяч на карте и беременность, о которой не знает ни один человек на свете, кроме нас двоих…
Ну уж нет.
Мы справимся с этим.