Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— Обедала.

— Крылова.

— Я ела яблоко.

— Яблоко — это не обед, это десерт к обеду.

— Марк, я взрослый человек.

— Ты взрослый человек, который весит как мокрое полотенце, — сообщает он и лезет в карман за вторым печеньем.

Я ем оба. Потому что, если честно, я действительно с утра ничего не ела и от чая с сахаром у меня уже слегка кружится голова.

На восьмой день случается то, после чего я перестаю притворяться перед собой, что держу ситуацию под контролем.

Вечер у нас условно свободный: Гром Палыч уехал в город за какими-то документами, и вся команда, пользуясь моментом, устраивает заплыв в озере. Вода в конце сентября уже такая, что от одного взгляда сводит зубы, но четырнадцать здоровых лбов орут, брызгаются и ведут себя так, будто они на Мальдивах.

Я сижу на мостках с блокнотом, потому что кто-то должен считать, все ли вылезли.

— Крылова! — орет из воды Дэн. — Ты чего сидишь, залезай!

— У меня нет купальника.

— Отговорка!

— У меня нет купальника и очень много дел!

— Двойная отговорка! — радостно сообщает Дэн и уходит под воду, получив по затылку от Богдана.

Я смеюсь и возвращаюсь к блокноту. А через минуту мостки под моими ногами едва заметно качаются, и я поднимаю голову.

Слева на доски подтягивается Марк — мокрый, взъерошенный, с той самой ухмылкой, от которой обычно начинаются неприятности. Справа, чуть дальше, из воды выходит Лев, и я вижу, как он берет полотенце с перил и идет в мою сторону.

— Так, — говорю я, захлопывая блокнот. — Нет.

— Что “нет”? — невинно уточняет Марк.

— Все, что вы придумали — нет. Я вас насквозь вижу.

— Крылова, мы просто вылезли из воды, — сообщает он, усаживаясь на мостки рядом со мной. Слишком рядом. — Это, между прочим, называется «завершить заплыв».

Лев садится с другой стороны. Молча. И вот я снова оказываюсь ровно посередине, между двумя мокрыми плечами, на мостках шириной в полтора метра, посреди озера, вечером, в конце сентября.

— Ребята…

— М? — говорит Марк.

— Вы мне сейчас блокнот намочите.

— Это цена, которую приходится платить за общение с элитой университета, — важно объясняет он.

— Ты сейчас сам себя назвал элитой?

— Меня Гром Палыч так называет.

— Гром Палыч называет тебя разгильдяем.

— В хорошем смысле же… — не смущается Марк.

Я поворачиваюсь к Льву в поисках хоть какой-то поддержки, но он смотрит не на воду. Он смотрит на меня, и от этого взгляда мне сразу становится жарко, несмотря на то, что с двух сторон от меня сидят два ледяных мокрых человека.

— Тебе холодно? — говорит он.

— Мне нормально.

— У тебя губы синие.

— Это освещение.

— Тут нет освещения, — сообщает Лев и, не спрашивая, набрасывает мне на плечи свое полотенце.

Оно мокрое. Оно совершенно бесполезное, если бы он правда хотел меня согреть… Но оно пахнет им…

Потому я его не снимаю.

Оба поворачиваются ко мне одновременно. И вот тут я понимаю, что попала, потому что сидеть между ними на узких мостках, в мокром чужом полотенце, когда оба смотрят на тебя вот так, — это не то положение, из которого выходят с достоинством.

Я поднимаюсь. Быстро. Прижав блокнот к груди.

— Мне надо работать…

— Мы не мешаем ведь… — говорит Лев.

— Я пересчитаю, все ли вылезли из воды…

— Крылова, — Марк ловит меня за край полотенца. Не за руку — за полотенце, что почему-то еще хуже. — Посиди пять минут. Просто посиди. Ты десять дней бегаешь от нас обоих, словно уже что-то случилось… Хотя… Еще ничего не случилось…

Я стою.

Вода плещется о сваи. Где-то на берегу ржет Дэн. Небо над озером совсем малиновое, а от воды тянет холодом.

И у меня в груди происходит что-то очень нехорошее.

Потому что я двадцать лет живу с ощущением, что если я хоть на пять минут остановлюсь, все рухнет. Что я — единственная опора конструкции, и вынимать себя из нее нельзя ни при каких обстоятельствах.

А тут двое взрослых парней смотрят на меня и говорят мне посидеть с ними. Как будто без меня пять минут действительно ничего не развалится. Я сажусь обратно.

Мы сидим втроем на мостках минут двадцать, пока не темнеет окончательно. Марк рассказывает какую-то бесконечную историю про то, как они с Львом в четырнадцать лет угнали катамаран на школьных сборах и не смогли пришвартоваться. Лев периодически вставляет одну короткую фразу, от которой история становится вдвое смешнее.

Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. И где-то посреди этого смеха ловлю себя на мысли, от которой мне становится по-настоящему не по себе. Мне хорошо.

С обоими. Именно вот так…

Ничего не чувствую, говорю я себе по дороге к домику. Просто устала. Просто впервые за год кто-то сказал мне «посиди», и организм на это среагировал.

Это физика. Это точно физика.

Десять дней пролетают быстрее, чем я успеваю осознать. Из автобуса я выхожу другим человеком. Чуть загорелой, с мозолями на ладонях и с каким-то новым ощущением внутри, что растет вопреки всякому здравому смыслу и здорово меня пугает.

А потом жизнь возвращается в привычную колею. Я снова беру ночные смены у Марины, забираю Нику из школы, когда получается вырваться, и каждый будний день в семь утра вхожу в спортивный комплекс, где меня уже привычно встречают четырнадцать голосов и два взгляда, которые я научилась узнавать спиной.

Ночные смены — это отдельный жанр. Кафе у нас круглосуточное, и после часа ночи сюда стекается специфическая публика: таксисты, студенты после сессий и обычные полуночники. Обычно ничего страшного. Обычно.

В среду, в половине третьего ночи, за третьим столиком сидит мужик, который заказал двойной эспрессо еще сорок минут назад и с тех пор занимается исключительно тем, что рассказывает мне, какая я красивая, каждый раз, когда я прохожу мимо с подносом.

— Девушка, а во сколько вы заканчиваете?

— Я не заканчиваю, — отвечаю я шутливо, не сбавляя шага. — Я тут живу.

— Да ладно вам. Посидим, поговорим.

— Извините, мне нужно разнести… И у нас не положено сидеть с гостями…

— Посуда подождет.

Посуда, к сожалению, действительно подождет, а он — нет. К третьему заходу я уже прикидываю, стоит ли будить повара, который спит в Випке, так как заказов нет, и в этот момент над дверью звякает колокольчик.

Я поднимаю голову. И роняю тряпку.

Потому что в дверях ресторанчика в половине третьего ночи стоит Лев Северин. В темной куртке,