Зайки больно кусаются? - Тома Глуб

Мое пальто так и лежит на полу под ботинком Ромы. Никто из них на него даже не смотрит.

Пиджак тяжелый. Теплый. Он пахнет им и накрывает меня почти до середины бедра, и я вдруг понимаю, что дрожу, но не от холода, от чего-то другого. Вцепляюсь в ткань обеими руками.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он кивает. А потом поворачивается к Стасу:

— Удали видео, — коротко просит он.

— Да я же не… — начинает Стас.

— Сейчас же.

Стас смотрит на Рому, а тот — на него. Стас достает телефон, тыкает пальцем, поворачивает экран, показывая, что удалил и делает шаг назад.

И тут Рома наконец находит, что сказать.

— Вы чего вообще? — он выходит вперед. В голосе слышится обида, настоящая, искренняя обида. — Это моя девушка. Мы просто прикалываемся… Это наши дела.

Глеб поворачивается к нему. Медленно. Он на полголовы выше Ромы, так что Рома последнее предложение говорит тише.

— Тогда особенно странно, — говорит Глеб, — что остановить это пришлось мне, а не тебе…

Рома краснеет. Я никогда не видела, чтобы он краснел. Он делает шаг ко мне, протягивает руку, чтобы меня притянуть к себе и отодвинуть от них подальше…

— Даш… Пошли, поговорим.

Но я смотрю на его руку и делаю шаг назад. Всего один. Но этого достаточно.

Рома замирает. Он смотрит на меня так, будто я сделала что-то невозможное — и в каком-то смысле так и есть, потому что я никогда не отступала от него. Ни разу.

— Даша… — говорит он тише, и в голосе уже угроза. — Не устраивай сцен…

А Ник стоит у высоких дверей на террасу и держит одну створку открытой. Из проема тянет влажным ночным воздухом, пахнущим мокрой травой.

— Пойдем, кролик, — говорит он. — Пойдем отсюда.

Я оглядываюсь. Рома немного удивленно смотрит на меня. Но я оглядываюсь на Глеба. Он стоит рядом со мной, чуть позади, не касаясь. И я чувствую себя в безопасности.

— Даша… — снова зовет меня Рома. — Если ты сейчас уйдешь…

Я поправляю пиджак на плечах. Поднимаю подбородок. Ушки, наверное, торчат из волос по-дурацки, и блестки размазались, и глаза красные… Но я иду.

И совсем не в сторону своего парня.

На улице холодно, и я понимаю это только по тому, что пар идет изо рта.

Мы стоим на подъездной дорожке и за нашими спинами дом продолжает светиться, как ни в чем не бывало. Музыку так же сильно слышно. Вода в бассейне дрожит. Где-то там, за стеклом, Рома, наверное, уже рассказывает всем, какая я истеричка.

— Такси будет через четыре минуты, — говорит Глеб, глядя в телефон.

Он в одной рубашке. Белой, тонкой. Я все еще в его пиджаке, и мне стыдно. Я начинаю стягивать его с плеч.

— Возьмите, вам холодно.

— Не холодно, — он даже не поднимает глаз. — Оставь.

Ник стоит немного дальше, курит и не отрывает от меня взгляда, словно сильно удивлен моим присутствием. Под фонарем его яркие красные волосы будто светятся словно, а дым от сигареты поднимается и растворяется в ночном воздухе. Только сейчас я замечаю у него на щеке тонкий белый шрам. Раньше, когда я смотрела на него издалека, этих деталей видно не было — он казался просто знакомым Ромы. А теперь передо мной человек со шрамом, который внимательно всматривается в меня.

— Тебе куда? — спрашивает он. — Адрес скажи, я водителю скину.

И я открываю рот, чтобы назвать улицу, номер дома. Я помню все это, живу там второй год, но вдруг не могу произнести вслух.

Потому что я отчетливо вижу нашу квартиру. Синюю зубную щетку в стакане рядом с моей. Забытую толстовку, привычно висящую на спинке стула. Впитавшийся в подушки знакомый запах парфюма и табака. И его самого. Как он приедет и войдет в квартиру, потому что у него есть ключи от квартиры, сядет на край кровати, возьмет меня за руку и скажет:

— Даш, ну ты чего. Ну прости. Ну я дурак. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

И я знаю, что будет дальше. Знаю так точно… Я заплачу, он обнимет, мы займемся сексом и утром все станет как раньше. И через месяц будет новая шутка…

Такси выезжает из-за деревьев, желтые фары скользят по гравию.

— Я не хочу домой, — говорю я.

Оба поворачиваются ко мне.

— Что? — удивленно спрашивает Ник.

— Я не хочу домой, — голос мой, но я его не узнаю. — Там его вещи. Он приедет. Он всегда приезжает и… Я не хочу.

Ник тушит сигарету.

— Тогда куда?

— Не знаю.

Это правда. Я не знаю. Приехать к Ксюше в два часа ночи, в костюме кролика, с размазанной тушью? Рвануть к родителям, чтобы мама встретила и молча увела домой? Я стою посреди чужого двора и понимаю, что мне двадцать два, что у меня есть куда пойти… но…

Такси останавливается рядом.

Глеб наклоняется к окну и называет какой-то адрес в центре. Затем он выпрямляется и впервые смотрит мне прямо в глаза. Они у него очень светлые, буквально прозрачные, ледяный. Но я не замечаю в них равнодушия — только пристальное, глубокое внимание, сосредоточенное полностью на мне.

— Ты ела? — спросил Глеб, слегка наклонив голову.

— Что? — переспросила я, не сразу сообразив, о чем он.

— Сегодня. Ты что-нибудь ела?

Я пытаюсь вспомнить. Утром кофе. И все. Я так нервничала, что не могла кушать…

— Нет, — наконец тихо призналась я.

— Тогда поехали есть.

Мы едем в город и довольно быстро добираемся до шикарного ресторана на крыше какого-то многоэтажного здания.

Город отсюда виднеется далеко внизу и светится разноцветными огнями: желтые полосы улиц, красные стопы машин, зеленые вспышки светофоров и темная гладь реки у самого горизонта. Стекла здесь от пола до потолка, и кажется, что стен нет вовсе…

И если сделать шаг вперед, полетишь.

Внутри царит мягкий полумрак. Свечи на столах в низких стеклянных чашах. Настоящий рояль в углу, за которым никто не сидит, но крышка открыта, будто музыкант вышел на минуту. Белоснежные тяжелые скатерти спускаются почти до самого пола. Серебро приборов тускло мерцает, отражая огоньки свечей. Пахнет свежей выпечкой, трюфелем и чем-то еще.

Людей почти нет. В дальнем углу сидит пара, которая держится за руки. За барной стойкой устроился мужчина, уткнувшись в экран ноутбука. Молодой официант сохраняет спокойное выражение лица, на котором не проскакивает ни одного лишнего выражения, когда он видит нас: двух уверенных мужчин и сжавшуюся от неловкости девушку. Он только