Зайки больно кусаются? - Тома Глуб
Прямо там, посреди прихожей, потому что ноги больше не держат. Я не плачу. Я просто сижу, обняв колени, и смотрю на закрытые двери лифта. Я жду, что станет больно, но пока ничего не чувствую.
Полтора года. Первая любовь. Первый секс, когда я получила наслаждение… Рома даже был первым, от кого меня не воротило…
Первое «выходи за меня», сказанное в шутку в три часа ночи под пиццу. Первое «ты меня бесишь». Первое «прости».
Все это уехало на лифте вместе с ним — в мятой рубашке и с запахом перегара.
Ник садится рядом. Просто садится плечом к плечу, спиной к стене, и не говорит ничего. Глеб остается сидеть, скрестив руки, и смотрит в окно. Он молчит, но его молчание не давит… Мне так хорошо рядом с ними…
— Мне плохо… — тихо шепчу я, уткнувшись лицом в колени и едва сдерживая подступающие слезы.
— Знаю, — отзывается Ник.
— Я просто… не знаю, что делать… — всхлипываю я, сильнее сжимая руки.
— Знаю, — повторяет он мягко.
Пауза.
— Я знаю, что делать, — говорит он вдруг и поворачивается ко мне. По его лицу я сразу понимаю: он что-то придумал. — День отменяется.
— Что? — хлопаю я ресницами, соображая слишком медленно.
— День отменяется, — он вскакивает и протягивает мне руку. — Ни дел, ни планов, ни разговоров о нем. Вставай, не-кролик. Мы уходим.
— Куда? — спрашиваю я.
— Понятия не имею, — ухмыляется он. — В этом и суть.
Я нерешительно перевожу взгляд с его широкой ладони на Глеба. Тот привычно бросает быстрый взгляд на циферблат — у него наверняка на сегодня уже все расписано. Но вдруг он замирает. Смотрит на меня, потом расстегивает ремешок, снимает свои часы, кладет их на тумбочку и ровно говорит:
— Сперва заедем за одеждой.
— У меня есть… — возражаю я. — Одежда… И каблуки есть… Может, домой….
— Нет, у меня нет желания вечно его лицезреть на вечеринках и терпеть его попытки подружиться, — повторяет он. — И сам я не поеду туда, где могу его встретить…
Мы заезжаем в магазин, где я примеряю белые кеды на размер больше, чем нужно. Ник настаивает на этом, объясняя, что обувь должна сидеть свободно. Потом я выбираю джинсы и черную толстовку с капюшоном. Когда я выхожу из примерочной, Ник смотрит на меня и говорит:
— Ну все, теперь ты наша.
Я не знаю, что это значит. И не спрашиваю.
Глеб достает карту раньше, чем я успеваю открыть кошелек.
— Нет, — говорю я. — Стоп. Я сама.
— Даша…
— Нет, серьезно, — я смотрю ему прямо в глаза. — Я не бездомная и не бедная. У меня есть деньги, есть работа, есть родители. Я здесь не потому, что мне некуда деться. А потому, что домой сейчас — это в сто раз проще. Домой я всегда успею вернуться. Сейчас не хочу…
Тишина. Ник за моей спиной тихо присвистывает.
Глеб несколько секунд смотрит на меня, потом коротко кивает и убирает карту.
— Хорошо.
— Хорошо? — я не верю, что это так просто.
— Ты платишь за себя тут. А мы платим за все остальное, раз так принципиально. Я заплачу за зайца, которого выиграю тебе в тире. Это не обсуждается…
— Какого зайца? — спрашиваю я, удивленно подняв брови.
— Увидишь.
Я плачу. Кассирша смотрит на нас троих с любопытством, но мне сейчас все равно.
А потом мы садимся в машину. Она черная, низкая, с громким рычащим мотором. Ник за рулем, Глеб сзади, я устраиваюсь на переднем сиденье. Окно открыто, волосы лезут в рот, музыку приходится перекрикивать. Город быстро проносится мимо. На улице светит мягкое сентябрьское солнце.
— Рассказывай, — кричит Ник сквозь музыку.
— Что?
— Что бы ты хотела сделать с ним в отношениях?!
Я не понимаю что он имеет в виду. Он убавляет звук.
— Что ты хотела сделать, а он каждый раз отговаривал?
Я хочу сказать — ничего… Потом хочу ответить, что Рома вроде ничего не запрещал… Но солнце приятно греет кожу, ветер треплет волосы, и я говорю:
— Парк аттракционов.
— Что?
— Я хотела в парк аттракционов. Он сказал, что это детский сад.
Ник смотрит на меня. Потом в зеркало заднего вида, на Глеба.
— Еще, — говорит Глеб сзади.
— В караоке, — я уже не останавливаюсь. — Он говорил, что это позорище. Бургеры ночью — разжиреешь. А рвануть к морю без плана, просто сесть и поехать, — это глупость, мол, взрослые люди так не делают…
Тишина в машине.
— Выбирай одно, — говорит Глеб.
— Что?
— Любую глупость. Выбирай.
Я поворачиваюсь к нему. Он сидит, откинувшись назад. Ветер растрепал его светлые волосы, а сам он смотрит на меня очень внимательно и серьезно. Похоже, он действительно ждет ответа.
— Только одно? — спрашиваю я.
— Пока. Посмотрим, сколько успеем.
— Парк, — говорю я. И слышу, как Ник в ответ хмыкает и давит на газ.
Мы успеваем все.
В парке сперва катаемся на колесе обозрения. Я визжу от страха, когда Ник раскачивает кабинку. В пальцах от страха высоты покалывает, колени сами сводятся. Глеб смеется сдержанно, мужественно вцепившись в ручки. Кабинка крошечная, и мы сидим тесно прижавшись друг к другу: с обеих сторон жар чужого тела, кожа к коже… Это немного дезориентирует меня…
Когда кабинка доходит до верхней точки, я вцепляюсь пальцами в сиденье. Ладони мгновенно становятся влажными. Ник кладет ладонь мне на колено и медленно ведет выше. Я не убираю. Ладонь горячая, тяжелая, пальцы чуть разведены — большой палец ложится на внутреннюю сторону бедра… и остается там. Он словно нарочно отвлекает меня… Жар от ладони расползается вверх, к паху, и низ живота сводит короткой, приторно-сладкой судорогой.
Я смотрю вниз и чувствую, как с другой стороны Глеб чуть сдвигается. Его твердое и теплое плечо теперь плотно прижато к моему… и он не отодвигается. Через тонкую ткань ощущается тепло его кожи и то, как он дышит теперь чуть чаще. Бедро касается моего. Он не двигается.
— Высоко, — говорю я, чтобы что-то сказать. Голос выходит тише и чуть сбивчивее, в горле сухо.
— Очень, — соглашается Ник, и его пальцы сжимаются на моем бедре.
Сжатие короткое, уверенное. Между ног становится влажно так резко, что я на секунду перестаю дышать. В висках бешенно стучит.
А потом Глеб чуть отвлекается, а Ник убирает руку.
На секунду в голове становится тихо. Что это было?..
Потом мы едим сахарную вату. Она липнет к пальцам, к губам, к волосам Ника, и он слизывает ее с моей ладони, прежде чем я успеваю отдернуть руку. Просто наклоняется и быстро